После трагедии в семье полковник Стрежак ушел в отставку и уехал с женой в небольшой городок под Архангельском, где когда-то располагался его детдом. Других маяков на карте у него не было. Приехал и понял, что не прогадал.

Русский Север обладает той неброской красотой, которая многих оставит равнодушными. Нет там ничего примечательного. Ни будоражащих фантазию гигантских секвой, среди которых мерещатся динозавры, ни переплетенных лиан экваториальных джунглей, сочащихся опасностями, ни даже ослепительных айсбергов, гордо плывущих навстречу «Титанику». Просто трава и леса, реки и озера как воплощение обыденности, заурядности и порой заунывности.

Но если нашлась в душе приоткрытая створка, куда залетел ветер Русского Севера, обдав прохладой, настоянной на брусничных листьях, то нет от этого спасения. Сводит душу в тисках любви, невысказанной и непроходящей.

Так вышло и с Василием. Вдоволь поколесил он с женой по военным городкам. Но только тут, под Архангельском, понял Василий, что нашел место, где хочется кинуть якорь. Не нужны ему ни жаркие краски юга, ни ночные песни цикад. Тихая, неброская, напрочь лишенная кокетства красота Русского Севера отозвалась в душе чувством избирательного родства.

Василий помнит день, когда, взобравшись на крутой берег, обвел взглядом пушистый лесной ковер, обрамленный каймой реки, и губами, перепачканными черникой, прошептал:

– Ну здравствуй, Родина. Дай силы жить дальше.

И она дала. Положила на растерзанную душу Василия прохладный мох, смоченный в родниковой воде. Боль не ушла, но, ощерившись, спряталась поглубже, как загнанная под лавку собака.

Варвара хлопотала по хозяйству, обживаясь на новом месте, шила занавески и солила грибы. Среди соседей слыла женщиной со странностями. Ни разу ни одну соседку в дом не позвала, сколько те, сгорая от любопытства, ни кидали намеков. А если у какой-то соседки внезапно заканчивалась соль, то Варвара передавала отсыпанную щепоть через порог, как будто это и не порог вовсе, а государственная граница.

– Примета плохая, – осекали ее.

– Я в приметы не верю. – И закрывала дверь.

Иногда Василий Иванович тешил себя иллюзией, что Варвара справилась с горем и они еще поживут, постоят на высоком берегу, взявшись за руки. Но в самый неподходящий момент она начинала говорить о сковороде и гречке, и он серел лицом. Гречку они с тех пор ни разу не покупали.

Единственный гость, которого Варвара однажды разрешила привести в дом, был майор Петрунин, занесенный в их края по казенной надобности. Сослуживец по Колыме слыл человеком не очень умным, но душевным и не подлым. Он сделал немалый круг, чтобы навестить Стрежаков. Петрунин пришел в приподнятом настроении, долго хлопал по спине бывшего сослуживца и приговаривал:

– Ну, чертяка, здорово! Забрался в такую даль, думал, не найду. Да ты заматерел! Только седой совсем стал!

Василий смущенно пригладил белый чуб.

Сели за стол. По русской традиции налили водочки в граненые стопки, закусили салом, вяленой рыбой и солеными грибами и снова налили. И снова. Говорили обо всем и ни о чем, легко соскальзывая с одной темы на другую. По путаным дорожкам нетрезвого разговора дошли до воспоминаний о Колыме.

– Иваныч! – икая, сказал Петрунин. – Вовремя ты уехал! Там такое началось!

– Неужто мамонта откопали?

– Лучше бы мамонта, хоть котлет с него накрутили бы. Там все хуже! Там прямо Шекспир бы удавился! Трагедия в трех сценах!

– Может, в трех действиях? – поправила Варвара, которая устала сидеть с мужчинами и только изредка заглядывала на кухню, чтобы подрезать сало и помыть посуду.

– Да хоть в трех антрактах. Главное, что в трех. Следи за руками. Сначала Рохля, помнишь такого, сильно попортил себе морду лица. Овчарка из колонии отвязалась, ну и как-то они там встретились. Я подробностей не знаю, но порвала она его сильно. Говорят, до костей обглодала. И лицо, сильно лицо пострадало. Его в нашей медсанчасти штопали, говорят, шов на шве, потом в госпиталь отправили. Теперь вся его красота в дембельском альбоме осталась, как говорится, на долгую и добрую память.

– А кто такой Рохля? – спросила Варя.

– Никто, – поспешно ответил Василий. – Просто солдат.

– Ну, может, и просто, а вот Сергей Парамонов не просто, а целый ефрейтор. Помнишь такого? Авторитет у него был, все знали. Перед ним даже дурачок Зуев заискивал. Так вот, – Петрунин снова икнул и опрокинул стопку, – жуткое дело, калекой демобилизовался.

Василий застыл и убрал руки со стола, чтобы никто не видел, как они задрожали.

– Там я тоже деталей не знаю, но в общих чертах дело было так. Пошел он на кой-то ляд по бережку прогуляться, ну и поскользнулся. Весной дело было, лед совсем тонкий. И так неудачно вышло, что льдинка, сука, попалась острая как нож. Ну, ему сухожилие-то и перерезало. Вжик, и все!

– Сильно, – мрачно прокомментировал Василий.

– Подожди, это еще не сильно. Его в больничку быстренько привезли, а там сидит такой Айболит, пришьем, говорит, все что надо. Будет лучше, чем было. Пришили. И что бы ты думал?

Майор выдержал эффектную паузу.

– Занесли заразу! Врач потом божился, что весь инструмент обработанный, а толку-то от его клятв. Нога гнить начала. Отняли на фиг. Так на одной домой и ушел.

– Страсти какие, пойду я. – Варя закончила с посудой, вытерла руки и вышла из кухни.

Василий смахнул пот со лба.

– А третий был Зуев? – глухо спросил он.

– Ты откуда знаешь? Кто-то из наших писал?

Стрежак только мотнул головой. В горле стоял ком, говорить он не мог.

– Так вот, Зуев, значит, – продолжал Петрунин, которому явно нравилась роль рассказчика. – После Парамонова месяц прошел, и нате вам, получите и распишитесь. Это вообще как в кино. Поехал он, значит, в районный центр, с командировочным предписанием, как положено. Все дела сделал и назад. Перед поездкой залил в бак бензин, свидетели есть. И дальше непонятно. То ли он по дороге половину бензина каким-то барыгам слил, то ли изначально недолил, только машина встала, и этот дуралей решил пешком пойти. В принципе, нормальное решение. Уже тепло, до гарнизона рукой подать. Только не повезло парню. Молнией шарахнуло.

– Сильно?

– Может, и не сильно, но насмерть.

Василий молча налил водку в стопки, захватанные жирными пальцами, и они, не чокаясь, выпили.

– И что характерно, – не мог остановиться майор, – все из одного взвода. Три несчастья в одном взводе – бывает же такое.

– Четыре, – угрюмо поправил Стрежак.

– Что четыре?

– Смерти четыре.

– А кто еще?

– Рядовой Танат Ятгыргын.

– А-а, тот дезертир? Точно, было дело.

У Стрежака зубы лязгали о стекло, он выглядел взволнованным и испуганным.

– Ты не заболел, Василий Иванович?

– Собака, льдина и молния, говоришь? – вместо ответа, как будто про себя, проговорил Стрежак. – Природу в союзники взяла… Отомстила, значит. Природа матери никогда не откажет…

И, не прощаясь, он как контуженый вышел из кухни. Рухнул на кровать, не раздеваясь, обхватил голову руками и заскулил, путаясь в чувствах сострадания и удовлетворения от свершившегося возмездия.

А сердце бухало, разгоняя взбудораженную кровь, разрывая сосуды, ставшие вдруг тесными оковами. И с каждым толчком крови в голове прояснялось: Варя не сумасшедшая, клятая гречка каким-то загадочным образом связана с этими страшными историями. Василий, покрываясь липким потом страха, против воли и разума осознавал непостижимую связь этих событий, их причастность к чему-то целому, что он не может ни ухватить, ни понять. Сквозь закрытые веки он видел смерч, выросший от земли до неба, в черной воронке которого мелькали перекошенные болью и страданиями лица. Не разобрать, не разглядеть. Но вот смерч приблизился, его ветер зашевелил седые волосы на голове Стрежака, и совсем рядом в потоке безудержного вращения мелькнуло отрешенное лицо тщедушного Таната Ятгыргына, а следом кровавая маска обкусанного собакой Рохли. Еще секунда, и нет их, утянуты в черную воронку. Но тут на поверхность воздушного столба выброшен Парамонов, тщетно прорывающийся через частокол льдинок, таких мелких и таких всесильных. Ветер тут же уминает его в пасть смерча под легкое дребезжание льдинок. Воронка все ближе, все ожесточеннее ее вращение. Так близко, что, когда из черного потока выныривает Зуев, Василий может разглядеть паутину кроваво-лиловых ожогов, которые, как капиллярная сеть, покрывают тело лейтенанта. «Не надо!» – беззвучно кричит Василий. «Не выдержу! Пощади!» – орет он в пустоту, открывая немой рот, как выброшенная на берег рыба. Он знает, что увидит сейчас. И не ошибается. Из сердцевины воронки, из ее сокровенного нутра проступает до боли знакомое лицо, зацелованное и омытое слезами. «Витюша, сынок!» – радуется и ужасается отец. Стрежак успевает подумать, что Витюша всегда любил ветер, любил запускать воздушные змеи и бумажные самолетики. В глазах сына упрек и прощение, он машет тоненькой рукой, словно предлагает присоединиться. Стрежаку очень страшно, но потерять сына во второй раз выше его сил. «Витюю-ю-юша! Я с тобой!» – кричит он, пытаясь перекричать ветер. Он очень боится упустить из вида сына, так боится, что страх смерти отступает, сгорает в топке отцовской любви. Смерч накрывает Стрежака и оказывает ему незаслуженную милость, позволяя обнять сына.

Когда утром Варя нашла мужа мертвым, она изумилась тому спокойствию, которое застыло на его лице. Если бы она знала, что этой ночью он смог обнять Витю, то позавидовала бы ему и вымолила бы право поменяться с ним местами.