«Да, она другая», – подумала Руслана, как только дверь открылась и на пороге появилась женщина неопределенного возраста. В ее глазах плескалась такая боль, что Руся стерла со своих губ приветственную улыбку. Люба охнула и застыла на месте.

Варвара стояла босая, вся какая-то нечесаная, неприбранная, словно присыпанная пылью. Халат болтался на ней как на вешалке и был перетянут ленточкой с названием кондитерской фирмы. Из-под халата неровным краем выглядывала застиранная ночнушка.

– Что надо? – равнодушно спросила она.

– Варя, это я, – робко из-за спины сестры ответила Люба.

– Вижу. Зачем пришла?

Бесцветный голос не выражал ровным счетом ничего.

Люба сморщила лицо, готовясь заплакать. Для Руси это было как выстрел сигнальной ракеты. Ее сестра, которая рвалась сюда всей душой, заслуживает другого приема.

– Минуточку, гражданка, – зычно сказала Руслана и на всякий случай поставила ногу на порог так, чтобы дверь нельзя было закрыть. – Мы не из соседнего подъезда понабежали. Пол-Москвы ради вас пропахали, так что просто так не уйдем.

Женщина сощурилась, пристально разглядывая Руслану.

– Люба, кто это? – спросила она.

– Это Руся, моя сестра. – В голосе Любы явственно звучали горделивые нотки.

– Любочка еще не разговорилась как следует, времени мало прошло, поэтому говорить буду я, – подхватила Руслана. – Давайте уже мы войдем. Любочке стул нужен. А лучше диван.

Женщина молча посторонилась, освобождая путь в квартиру.

По узкому коридору с пожелтевшими обоями они вошли в комнату, которая явно нуждалась в хорошей уборке. Даже на подоконнике равномерным слоем громоздился разнообразный хлам – стаканы, ножницы, горка семечек и почему-то елочная игрушка в виде собачки с отбитой головой. Ремонт тут делался еще в те времена, когда проводку пускали поверх стен, и свитые между собой провода, как змеи, ползли по стенам.

Руслана деловито оглядела пространство, нахмурилась и решила не сдерживать себя:

– Да, заросли вы тут грязью. По самые уши.

Кажется, женщина едва заметно улыбнулась.

– А вы прямая как штык, – сказала она с проблеском симпатии. – Так вы сестра Любы?

– Да, сестра. Русланой зовут. А вы, значит, и есть та самая соседка Варвара из седьмой палаты. – И она тут же переключилась на сестру: – Ты, Любочка, садись вот тут. Подушку подложи под поясницу. Мы недолго тут будем, скоро пойдем.

– Хорошо, когда сестра есть. – Женщина помолчала. – Что бы ни случилось, вас в мире двое.

– А у вас? – спросила Руся. – Есть кто?

– У меня только брат, Фимочка. Он умер.

Руслана кивнула. Только сейчас, присмотревшись к Варваре, она уловила ее сходство с теми, кто хоронит близких. По своим служебным надобностям Руслана часто бывала на кладбище и узнавала те особые отметки, которые оставляет на лицах это место.

– Давно? – спросила она.

– Недавно. На днях похоронили.

Варя тихо заплакала, присев на диван рядом с Любой. Та взяла ее за руку и гладила нежно и робко.

– Он был известный врач, пришло много народу, говорили разные хорошие слова. Как же это глупо. К чему эти слова, когда человек уже умер? Нужно говорить раньше, пока он живой.

– Может, он там все слышит? Вы в это верите?

– Конечно, слышит. Только там эти слова ничего не значат, там они звучат как погремушки.

Руслана замолчала. Варя начинала ей нравиться. Правда, это не отменяло того, что она просто хорошая баба, без всякой чудотворной примеси, которая померещилась впечатлительной Любаше.

– С кем вы теперь? Понятно, что мужа нет.

Руслана многозначительно обвела взглядом комнату. Все барахло носило женский характер.

– Муж умер.

– А дети есть?

– Сын. Был. Умер.

– Многовато смертей, – подытожила Руслана.

– Одной не хватает до полного комплекта. – Варя едва заметно усмехнулась.

– Это чьей же?

– Моей.

То спокойствие, с которым Варвара это сказала, не имело ничего общего ни с плаксивым кокетством, ни с истеричной решимостью умереть всем назло. Просто и буднично сказала, как о давно решенном вопросе.

– Стоп! – взорвалась Руслана. – Это что за пораженческие настроения? У нас полстраны вдовы, и ничего, живут. А братья вообще не у всех есть. Сын – это, конечно, горе великое, но в войну миллионы женщин сыновей теряли и жили после этого. Давай-ка заканчивать с этим. Вот у меня ни мужа, ни сына отродясь не было. Мне, что ли, живой себя похоронить? Да не выстругали в мире еще такую лопату, чтобы меня закопать!

Варвара рассматривала Руслану как диковинную птицу, слегка склонив набок голову. В ее взгляде любопытство постепенно сменялось симпатией.

– Чаю хотите? – неожиданно спросила она.

– А как же? Да ведь, Любаша? У нас и пряники есть. – Руслана вытащила из сумки пакет. – Мы мятные любим.

– Вкусные, – с жаром подтвердила Люба.

– Химия, конечно, голимая. Дерьмо, проще говоря, но других за эти деньги не купишь, – уточнила Руслана. И тут же без перехода: – А чашки чистые есть? Нет, я сама перемою. А то потом пронесет от какой-нибудь дизентерии…

И она пошла на кухню, откуда раздался мощный окрик:

– Ну ты даешь! Какой притон для тараканов развела!

Руслана вернулась в комнату, держа в руке невесть откуда извлеченное чистящее средство, и толкнула речь:

– Вот умрешь ты, придут в дом чужие люди, соседи, коллеги и прочие прохиндеи. Будут потом судачить, что ты грязнулей была. Тебе оно надо? Я бы на твоем месте перед смертью все вымыла до блеска, в шкафах все по полочкам разложила, шторы перестирала. А потом и умирать можно. Только после уборки, глядишь, и умирать расхотелось бы.

На этой высокой ноте Руслана, закатав рукава и сняв с груди брошку, выдвинулась сражаться с беспорядком на кухне.

– Люблю Русю, – как будто невпопад сказала Люба.

Но Варя ее поняла. И улыбнулась впервые после смерти Фимы.