Вернувшись в кабинет, Павел Петрович истеричным движением начал искать в телефоне нужный ему номер, бормоча при этом:

– Услугу, говоришь, тебе оказать? Хрен тебе, старый хрыч, а не услугу. Забирай свою полоумную сестру куда хочешь. Ремонт, говоришь? А мое какое дело?

Наконец он нашел номер Ефима Соломоновича, позвонил и приготовился занять жесткую позицию. Сейчас старый профессор начнет канючить, просить подержать Варвару до окончания ремонта, а Павел Петрович строго поставит его на место. Объяснит, что это не частная клиника, а государственное учреждение, финансируемое, на минуточку, из бюджета. И при всем уважении главврач не может использовать свое должностное положение в личных целях. Он, конечно, очень уважает учителя, но порядок для всех один. У Варвары Степановны нет никаких показаний занимать бюджетную койку. Состояние ее стабильное, медикаментозная помощь может оказываться на дому. Тем более что особого дружелюбия с ее стороны Павел Петрович на себе не ощутил. Скорее наоборот. Да, он обязательно это скажет. Намекнет, что если Варвара Степановна ведет себя так, то пусть пеняет на себя. Ябедничать не хорошо, но если душа очень просит…

Все это он готов был высказать бедному Ефиму Соломоновичу, но тот не брал трубку. Через десять минут Павел Петрович повторил звонок. С тем же результатом. Через полчаса ничего не изменилось. И через час. Наконец-то ближе к ночи Павел Петрович все-таки дозвонился. Трубку взяла какая-то женщина, которая скупо сообщила, что Ефим Соломонович умер.

– Как умер? – опешил Павел Петрович.

– А как люди умирают?

– По-разному.

– Это только так кажется. Все одинаково. Перестают жить и умирают.

И она повесила трубку.

Павел Петрович просидел несколько минут, осознавая случившееся. Положа руку на сердце, еще при прошлой их встрече было ясно, что профессор не жилец, что ему не выкарабкаться. Но даже ожидаемая смерть несет в себе элемент неожиданности и печали. Павел Петрович достал из сейфа виски и плеснул на три пальца. Выпил без особого удовольствия, поскольку виски безо льда – деньги на ветер. На этом он решил закончить с ритуальной скорбью и подумать о делах земных.

Взяв телефон, Павел Петрович сделал звонок:

– Вика, зайди… Нет, ты не так поняла… Вика, мне нет дела до твоей менструации! – заорал он. – Ты можешь вспомнить, за что тебе платят зарплату? Захвати все документы на Варвару Степановну Стрежак… Седьмая палата. Сам знаю, что все в электронном виде. Но вдруг что-то завалялось, какие-то бумажки не внесли. Каждую букву найди и принеси. Будем готовить к выписке.

Павел Петрович понимал, что старый профессор, ныне покойный, не просто так хотел забрать сестру к себе. И ремонт с выгораживанием угла для Варвары он затеял не от большой братской любви. Ефим Соломонович считал, что Варваре опасно оставаться одной, что она не способна жить самостоятельно. Именно так он говорил при их встрече. Но разговор к делу не пришьешь. К тому же беседовали они без свидетелей. В свете новых обстоятельств Павел Петрович хотел убедиться, что эта информация никоим образом не попала в официальные бумаги. Если неспособность жить самостоятельно зафиксирована в документах, то придется возиться с оформлением опеки или выбивать место в доме престарелых, что пахнет большой волокитой и зубодробительной бюрократией. Если же в документах все чисто, то добро пожаловать на выписку, любезная Варвара Степановна, как говорится, идите на все четыре стороны. Или проще, идите к черту.

Прошерстив все вдоль и поперек, Павел Петрович удовлетворенно потер руки. Ефим Соломонович оказался виртуозом конспирации. В истории болезни зафиксированы жалобы на легкую депрессию, не более того. Ничего из того, что он рассказал в кабинете, не просочилось в историю болезни. «Даже если ты, карга несговорчивая, опять перестанешь жрать или покусаешь соседей, ко мне какие претензии? Как я мог это предвидеть?»

И Павел Петрович велел готовить документы к выписке, считая, что перевернул эту страницу.