Глава 9

Оглушительная тишина, воцарившаяся в Голубой гостиной после моего заявления, стала физически осязаемой, плотной, как смола. Она давила на барабанные перепонки, заполняла собой легкие, делая каждый вдох затрудненным.

Я наблюдал, как на их лицах оседают осколки шока, как они превращаются в лед недоверия и страха.

Арина, Вега, Разумовский. Трое столпов, на которых держалась не только имперская машина, но и моя личная безопасность. И один из них оказался прогнившей балкой, готовящейся обрушить все здание.

Медленно, придавая каждому движению вес и значимость, я поднялся с кресла, в которое сел после появления Арины. Дубовый стол, покрытый темно-синим бархатом с вышитым золотом гербом, стал внезапно казаться не предметом мебели, а баррикадой, разделяющей два лагеря. Я обошел его и остановился напротив них, опершись на полированную столешницу. Моя тень, отброшенная огнем камина, легла на них, длинная и безжалостная.

— Я дам одному из вас шанс на покаяние, — мой голос прозвучал негромко, но абсолютно четко, разрезая звенящую тишину, как стекло. — Шанс на самый гуманный суд в этом мире. Шанс на жизнь. Шанс выйти из этой комнаты живым.

Я сделал паузу, позволив словам просочиться в их сознание, обжечь его надеждой.

— Но лишь одному. И только в том случае, если я получу искреннее признание и ответ на единственный вопрос: зачем? Для чего ты это сделал?

Я видел, как вздрагивают зрачки Арины, как каменеет лицо Веги, как пальцы Разумовского белеют, впиваясь в колени.

— Но если я не услышу ответа…

Я не стал продолжать. Угроза, доведенная до конца, теряет половину своей силы. Пусть додумают сами. Пусть представят последствия.

— И если прольется кровь, в этом будут повинны и те, кто молчал, зная о предательстве и покрывая его.

Я повернул голову в сторону Видара, но не отрывал взгляда от своей троицы.

— Князь. Я тебя прошу. Заблокируй дверь. Физически. Магия… Магия тут может не помочь. Наш предатель слишком хитер для простых решений.

Видар, до этого момента наблюдавший за происходящим с ленивым интересом, мгновенно преобразился. Из лениво развалившегося на удобном кресле бездельника он превратился в дрессированную гончую, вставшую на след. Он скользнул со своего места без единого звука, и каждое его движение было столь же стремительным, сколь и беззвучным.

Заняв позицию у массивной дубовой двери, прислонившись к косяку, Видар скрестил руки на груди. Он не произнес ни слова, не сделал никакого жеста. Но эфир вокруг него дрогнул и сгустился. Воздух у двери стал вязким, непроницаемым, будто там повесили невидимый, но несокрушимый занавес из стали. Я почувствовал его своей кожей — физический барьер, созданный силой, чуждой этому миру. Да, магия могла и не помочь. Но то, что сделал Видар, было чем-то иным. Жутким, но очень интересным.

— А к окну, — я кивнул в сторону огромных арочных окон, за которыми лежала ночь, — я и сам никого не подпущу.

Теперь мы были заперты. Все вместе. В этой комнате — роскошной, пропитанной страхом ловушке.

— С чего ты вообще взял, что предатель — кто-то из нас? — голос Арины дрожал от возмущения и обиды.

Она смотрела на меня, и в ее зеленых глазах плескалось настоящее, неподдельное непонимание.

— Это же абсурд, Мстислав! Мы же свои!

— Да потому, — отчеканил я, глядя прямо на нее, — что кроме вас троих и Натальи, никто не знал о существовании Видара. Разумовскому отчиталась Наталья, отправляясь в командировку, как своему непосредственному начальнику. У него было время все выяснить и отреагировать. Ты в этот день была во дворце рядом с моими покоями и могла его видеть. Вега вообще присутствовала при нашей с ним встрече. А сама Наталья… — я усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья. — Предать меня она не могла. Просто потому, что не нужно ей это. Она, я уверен, сейчас сидит и ненавидит кого-то из присутствующих здесь всей душой. Просто еще не знает, кого именно. Ведь один из вас повинен в смерти ее брата и его семьи.

Мое заявление повисло в воздухе, как ядовитый туман. Я видел, как Вега бросает на Разумовского короткий, оценивающий взгляд. Как Разумовский, бледный, как полотно, отводит глаза. Как Арина сжимает кулаки, ее взгляд мечется между мной и Вегой.

— Так что колитесь, — мои слова упали, как капли ледяной воды. — Говорите. Пока я сам не назвал имя. Потому что тогда… Тогда шанса на жизнь не останется. Никакого. У вас есть минута.

Я не стал доставать часы. Я просто замолчал. И время в комнате действительно изменилось. Оно стало вязким, тягучим, как патока. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Часы на камине тикали с громкостью артиллерийских залпов. Я стоял неподвижно, как истукан, но все мое существо было напряжено до предела.

Я не сводил с них взгляда, но в то же время я видел все. Каждое движение ресниц, каждое подрагивание ноздрей, каждую каплю пота, выступившую на виске у Разумовского. Я читал их, как раскрытую книгу.

Арина не могла усидеть на месте. Она переминалась с ноги на ногу, ее пальцы теребили складки платья. В ее глазах кипела буря — обида, страх, недоверие. Она смотрела на Вегу с подозрением, на Разумовского — с жалостью, на меня — с мольбой. Она была как раскаленный металл — яркая, эмоциональная, непредсказуемая. Слишком непредсказуемая для роли предателя? Или именно эта эмоциональность и была идеальной маскировкой?

Вега стояла, как неприступная скала. Ее поза была собранной, готовой к бою. Руки свободно опущены вдоль тела, но я знал, что каждая ее мышца сейчас напряжена до предела. Ее взгляд был холодным и аналитическим. Она изучала Разумовского, потом Арину, потом снова Разумовского. Она вычисляла. Как настоящий профессионал.

Была ли эта холодность признаком невиновности? Или признаком железной выдержки убийцы? Нет, это была точно не она.

Разумовский… Он был смертельно бледен. Сидел, выпрямив спину, но его плечи были ссутулены. Смотрел в пустоту перед собой, его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Дышал Григорий Николаевич неглубоко, прерывисто. Страх был на нем написан крупными буквами. Но был ли это страх невиновного человека, попавшего под подозрение? Или страх виновного, понимающего, что игра окончена? Но он же под клятвой силы и крови. Мог ли он предать? Как вообще возможно обойти такое?

И тут ко мне прокралась непрошенная мысль. Почему я с самого начала, еще до этой встречи, неосознанно решил, что предатель — мужчина? Тот силуэт в балахоне… Я не видел лица. Только фигуру. А под балахоном мог скрываться кто угодно. Мужчина. Женщина. Арина с ее гибким, живым телом. Вега с ее атлетическим сложением — слишком уж необычной и подозрительной была та наша встреча. Даже Разумовский с его полноватой фигурой. Балахон и ее бы скрыл. Ну так, чисто теоретически.

Да, я был уверен, что уже понял, кто был слабым звеном, но продолжал на автомате просчитывать варианты. Разговор с Видаром открыл мне глаза, хотя мог бы догадаться и раньше.

Мысли в моей голове неслись вихрем, но внешне я оставался спокоен. Часы тикали. Десять секунд. Двадцать. Напряжение достигло такого накала, что воздух, казалось, вот-вот вспыхнет от одной искры.

Арина не выдержала первой.

— Да скажите же кто-нибудь! — выкрикнула она, и в ее голосе прозвучали слезы. — Я не могу этого выносить! Я ни в чем не виновата! Вега! Это ты? Ты всегда была такой холодной, расчетливой! Или ты, старик? — она резко повернулась к Разумовскому.

Тот вздрогнул, словно его ударили. Его губы задрожали.

— Я… Я верно служу Его Величеству… — прошептал он.

Вега никак не отреагировала на выпад Арины. Ее взгляд был прикован ко мне.

— Ваше Величество, — произнесла она ледяным тоном. — Разрешите применить процедуру допроса с элементами магического сканирования. Истина будет установлена.

— Нет, — коротко отрезал я. — Признание должно быть добровольным.

Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят…

Именно в этот момент, когда часы готовы были издать свой последний, решающий тик, я увидел это. То, чего ждал. Не слово, не крик, не признание. Жест. Маленький, почти невидимый.

Арина, вся на нервах, отчаянно жестикулируя, в очередной раз повернулась к Разумовскому. Ее правая рука, описывая резкую дугу, на мгновение замерла в воздухе, а пальцы непроизвольно сложились в странную, неестественную конфигурацию. Нечто среднее между щепоткой и знаком. Почти ритуальный жест.

И все. Всего лишь миг — и непонятный жест сменился другим. Но я успел его поймать. Я видел этот жест раньше. В старых фолиантах, описывающих запретные культы, поклоняющиеся силам распада и смерти. В отчетах о ритуалах, проводимых сектантами Мораны.

Мое сердце сжалось от холодной, безжалостной ярости. Так вот как. Прямо у меня под носом.

— Ага, — тихо, почти для себя, прошептал я. — Я так и думал.

Время вышло.

Тиканье часов смолкло. Оно утонуло в густой, звенящей тишине, что повисла после моего ультиматума. Пятьдесят девять секунд. Шестьдесят. Время вышло.

Никто больше не произнес ни слова. Ни признания, ни мольбы, ни новых обвинений. Лишь тяжелое, прерывистое дыхание Арины, да почти неслышный шелест ткани, когда Вега незаметно перераспределила вес тела, готовясь к действию.

Разумовский сидел, уставившись в стол, его лицо было маской страха, но воли и способности говорить он, казалось, лишился полностью.

И тогда во мне что-то перевернулось. Холодная, аналитическая ярость, что копилась все эти месяцы, годы, с момента моего пробуждения в этом странном новом мире, наконец вырвалась на свободу. Она не была слепой. Она была острой, как бритва, и направленной, как стрела.

— Молчите, значит?

Мой голос прозвучал тише, но в нем зазвенела сталь, и я почувствовал, как на мое лицо сам собой наползает оскал — не человека, а зверя, загнанного в угол и готовящегося к смертельному прыжку.

— Прекрасно. Что ж, раз вы не хотите освежить в памяти события, позвольте мне это сделать. Давайте пройдемся по ним вместе. Пройдемся по кровавому следу, что ведет в самое сердце этой комнаты.

Я сделал шаг вдоль стола, и мои пальцы снова легли на полированную древесину, будто я черпал в ней силы.

— Начнем с самого начала. С моего… возвращения. Меня нашли в старом, забытом кургане. Живым мертвецом, пролежавшим в каменном мешке больше тысячи лет. Нашел меня граф Темирязьев. Старый чудак, археолог-любитель. Он отвез меня в свое поместье, пытаясь понять, что же за диковинку он откопал.

Я перевел взгляд на Арину, потом на Вегу, затем на бледного, как смерть, Разумовского.

— А потом, вскоре после возвращения графа из Новгорода, куда он ездил по своим делам, на поместье Темирязьевых было совершено нападение. Жестокое, кровавое. Мертвяки. Они вырезали всю его семью. Почти всю. Чудом уцелели лишь две девочки — Вероника, младшая дочь графа, и Лишка, дочь служанки. Меня же захватить не удалось. Я был слишком слаб, но уже достаточно опасен.

Я увидел, как Вега напряглась еще сильнее. Она помнила мои рассказы о той ночи.

— И знаете, что самое интересное? — я наклонился чуть вперед. — Перед самой поездкой в Новгород граф Темирязьев встретился со своим старым другом. И, желая похвастаться, в пылу застолья рассказал ему о своей невероятной находке. О найденном теле древнего воина с императорскими знаками на одежде. Излишняя болтливость, господа… Она никогда не приводит к добру. Почти сразу после этого графу поступило… предложение. Весьма щедрое. От некоего анонима. Некто желал приобрести его «диковинку» за хорошие деньги. Темирязьев, на свою беду бывший человеком науки, отказал. И тогда… Тогда и пришли они.

Я выпрямился, и мой взгляд стал тяжелым, как свинец.

— Потом была Башня Молчания. Моя первая встреча с тем, кого мы условно называем «Хозяином». Он устроил там замысловатую ловушку. Призвал тени, пытался сломать меня, забрать мою силу, пока я еще не до конца восстановился. Но это ему не удалось. И он трусливо бежал, как крыса, почуявшая кота. Оставив после себя лишь запах серы и разочарования.

Я прошелся взглядом по их лицам, выискивая малейшую реакцию.

— Затем… Затем был Шуйский. Мятежник. Человек, чей род всегда ненавидел правящую династию Инлингов. И особенно — мою сестру. Маленькую Настю, которую регент хотел выдать замуж за своего сына. Кто-то очень умело подогревал в Шуйском эту ненависть. Шептал ему на ухо, что трон по праву сильного должен принадлежать ему. И этот же кто-то, когда Шуйский стал ему не нужен, когда мятеж провалился, — сдал его. Без тени сожаления или сомнений. Пальцем ткнул в его сторону, лишь бы отвести от себя подозрения.

Я видел, как Арина смотрит на Разумовского с растущим ужасом. Как Вега уже почти не скрывает, что ее рука лежит на рукояти клинка.

— Поняв, что в открытом бою, магическом или политическом, меня не взять, наш «Хозяин» пошел на сделку с настоящим дьяволом. Он снюхался с османами и Империей Цинь. Попытался втравить Российскую империю в войну на два фронта. Ослабить ее, обескровить. А потом… потом добить, выпустив на изможденную, истекающую кровью страну полчища голодных мертвяков. Отдать ее Нави на растерзание. Превратить в одно большое кладбище.

Гнев, холодный и всепоглощающий, затопил сознание и заставил мои пальцы впиться в дерево стола, чтобы не сорваться раньше времени.

— И наконец, когда его грандиозные планы начали рушиться один за другим, когда появился новый, непредсказуемый фактор в лице темнейшего князя Видара… Он предпринял отчаянную, откровенно слабую попытку. Покушение в поезде. Проделано все было топорно, в жуткой спешке. Лишь бы убрать помеху.

Я оттолкнулся от стола и снова замер, окидывая их взглядом.

— И вот теперь. Прямо сейчас. Этот человек… Нет, эта тварь, гниль, что стоит за смертями тысяч людей, за предательством, за войной, сидит здесь! В этой комнате. И думает. Лихорадочно соображает, как бы все это повернуть вспять. Есть ли у него еще шанс продолжить свою игру? Спасти свою шкуру? Выкрутиться?

Я закончил. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как надгробия. И в этой звенящей тишине, нарушая ее, бесцеремонно разрывая, раздались аплодисменты. Громкие, размеренные, исполненные леденящей душу иронии. Хлопал Видар. Он стоял у двери, расслабленно облокотившись о косяк, и на его лице играла сардоническая улыбка.

— Браво, Твое Величество, — произнес он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Картинку собрал, паззл сложил. Красиво. Жаль, что твой оппонент — неблагодарная сволочь, которая не оценила по достоинству твой монолог.

Но я уже отвел взгляд от Видара. И не смотрел на Арину, в чьих глазах застыл ужас. Я не смотрел на Вегу, чье тело, словно змеиное, было готово к смертоносному броску.

Мой взгляд, холодный и неумолимый, как смертный приговор, был прикован к одному человеку. К тому, кто медленно, очень медленно поднимал голову. И в его глазах, еще секунду назад полных страха, теперь плясали черные огоньки давно знакомого мне безумия, ненависти и… торжества. Я смотрел в лицо твари.

— Лишка, будь добра, скажи мне, какие эмоции сейчас испытывают Арина и Григорий Андреевич, — обратился я к девочке, не сводя с сидящих глаз.

Она подобралась, стараясь скрыть нервозность и выглядеть невозмутимой под взглядами взрослых.

— Арина — нервничает, боится, надеется… Не совсем понятно. А этот — спокоен, собран, кажется, ему даже… весело. Тоже непонятно. Трудно считать, — пожаловалась девочка

— Спасибо, родная, — кивнул я. — И теперь у меня лишь один вопрос к вам, господин Разумовский. Или вас лучше называть Хозяин?..