Глава 10

— Спрашивайте, Ваше Величество, настало время приоткрыть завесу над некоторыми тайнами, — с готовностью ответил он, не обратив никакого внимания на то, как я только что его назвал.

Я подавил очередной приступ гнева и сдержанно спросил:

— Как вы смогли обойти клятву верности, крови и силы?

— И это все, что вас сейчас волнует, Ваше Величество? — в его голосе послышалась усмешка. Глаза лукаво блеснули. — Все достаточно просто, если бы вы хоть раз задумались, то поняли бы — клятва смертному никогда не будет сильней клятвы, данной богине.

— Арина заодно с вами?

— Отработанный материал, — брезгливо поморщился он, даже не глядя в ее сторону. — Тупая курица, что не смогла сдержаться.

Пренебрежительно отмахнувшись, он дал понять, что этот предмет разговора ему более неинтересен.

Затем он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и довольно улыбнулся. Сейчас, как никогда, он был похож на добродушного дядюшку, искренне радующегося успехам юного племянника.

— Что ж, позвольте принести вам мои поздравления, — проговорил он, — вы мастерски все разложили и попали почти везде прямо в яблочко. Аплодирую вашей проницательности, пусть и слегка запоздалой. Но я заметил в ваших глазах некоторое сомнение. Что же окончательно убедило вас в том, что я и есть тот самый Хозяин, как высокопарно называл меня всякий сброд?

— Твоя метка на руке, — криво усмехнулся я.

— На руке? — непритворно удивился он.

Рукав чуть задрался, показывая абсолютно чистую кожу.

— Именно. Да, невооруженным глазом ее не видно. Но если знать, где искать…

Я негромко щелкнул пальцами, и легкий морок развеялся, показывая перевернутую куриную лапу — метку Чернобога.

— Как глупо, — с легким огорчением потер он запястье. — Предполагаю, память мира подсказала?

— Это уже не столь важно. Но у меня остался последний вопрос: так зачем все-таки вам нужно было мое тело? Ни магии, ни силы оно в тот момент не содержало.

— Зато в нем была кровь. Кровь последнего Инлинга, впитавшего в себя все четыре духа-образа. Правильный ритуал — и ваша сила стала бы моей.

Да, я все знаю о вас — древнем витязе-волхве, и о том, как вы погибли. Моя хозяйка поделилась со мной вашей историей. Занимательно, интересно, необычно.

Впрочем, хватит болтать — мы же здесь не за этим собрались? Итак, жду вас в Нави, на поле Смерти в течение трех дней. Там и решим наши разногласия. Победите меня, и моя связь с Мораной будет разрушена. И тогда ваш друг, — он кивнул в сторону Видара, — сможет начать действовать. Проиграете — и мир живых падет. А я, забрав вашу силу, стану лишь на одну ступень ниже моей госпожи.

— А кто сказал, что ты отсюда уйдешь? –зашипел я. Мои мечи сами собой возникли в руках.

— Э-э-э, нет, Ваше Величество. Боюсь разочаровать вас, но эта битва пройдет по моим правилам и только там, где я этого захочу. Не прощаюсь!

Свет в комнате мигнул, и эта тварь исчезла, будто и не бывало.

— Да как так-то!!! — не сдержавшись, заорал я, грохнув руками по столу, отчего он с треском развалился.

— Богиня призвала своего раба. Как предсказуемо. А ты-то куда собралась? — послышался голос Видара, что держал за горло хрипящую Арину, приподняв ее над полом.

— В Холодную ее, одев Осквернители на руки, — бросил я Веге. — Мы с ней позже поговорим. Все свободны, кроме Видара.

— Мстислав, — начала Наталья.

— Потом! Все потом! — рявкнул я, теряя терпение, и спустя миг в комнате остались лишь мы вдвоем с темнейшим князем.

— Пригрел на груди гадюку, — подвел он итог, разливая по стаканам рубиновую жидкость.

— Чувствовал в нем гниль, — сквозь зубы произнес я, сделав большой глоток. Огненная влага обожгла горло, но не принесла успокоения. — С самого начала. Но был уверен… Был уверен, что клятва верности, скрепленная кровью и силой, не даст ему поднять на меня руку. Оказывается, есть клятвы и сильнее.

— Боги, они такие, — философски заметил Видар, присаживаясь на подлокотник кресла напротив. — Всегда ставят на то, что их слуги — бо́льшие подлецы, чем слуги их врагов. Ну что, твое величество, каков дальнейший план? Три дня — срок не резиновый.

Я закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. В уставшей голове проносились обрывки мыслей, карты, донесения, цифры.

— План… — я снова открыл глаза и посмотрел на него. — На пороге у нас война с Цинь. Полномасштабная. Армия у границ, флот в море. Я должен быть там. Должен вести их. Но…

— Но это все меркнет перед тем пи**ецом, что готовится в Нави, — закончил за меня Видар. Его лицо стало серьезным. — Я видел те разрывы, Мстислав. Не те, что открывались в Костроме — маленькие, для отвода глаз. Я говорю о главных. Тех, что зреют в самых тонких местах мира. Если они откроются все сразу… Тогда твою Землю уже ничто не спасет. Ее просто разорвет на куски, а потом поглотит. И никакая армия здесь не поможет. В моем мире было подобное. Пустошь с ее Наместником, не к ночи он будет помянут. Тоже из нее лезло всякое. И знаешь, как мы победили? Вызвали огонь на себя. Одновременно, со всех сторон. Глупо? Возможно. Но мы, в отличие от вас, знали все известные Пустоши, хотя тогда много и диких открылось… М-да. К чему это я — где откроются ваши разрывы, никто не сможет предсказать. Но я видел легионы мертвяков и тысячи Высших. Если они ударят разом, Земля падет. Тут без вариантов. И подготовиться вы, в отличие от нас, не сможете. Потому как мы хоть и грызлись друг с другом, но в час беды забыли о разногласиях. А у тебя тут полная задница и почти гражданская война. Никаких сил не хватит, чтобы сдержать это.

Я знал, что он прав. Я чувствовал это. Давление, исходящее извне, росло с каждым днем. Мир истончался, как пергамент, прогорающий на огне.

— Сражаться с ним на его территории, в Нави, будет самоубийством, — пробормотал я. — Он будет иметь все преимущества. Ему поможет сама Морана. Мне нужны… союзники. Сила, способная противостоять этому.

И тут в моей памяти, как короткая, но яркая вспышка, возник образ. Древний, покрытый пылью веков, но от того не менее четкий. Поле. Стоны раненых. Плач по павшим. И лица. Верные, преданные лица, что смотрели на меня тогда, в последний миг.

— Память… — прошептал я. — Память предков. Я должен обратиться к ним.

Видар нахмурился.

— К мертвым? Сомнительные союзники. Они безвольны. Ими легко управлять. Как теми солдатами в Костроме.

— Не к мертвым, — покачал я головой. — К духам. К светлым воинам, что пали в боях, но не ушли в небытие. Их воля слишком сильна, чтобы раствориться. Их ярость слишком чиста, чтобы служить тьме. Мои друзья… витязи-волхвы. Они похоронены там же, где и я. Или рядом. Но если я вернулся… Их души, должно быть, тоже там. Они ждут зова. Найду их, и тогда этого урода ждет большой сюрприз.

Я поднялся с кресла, энергия снова заструилась по жилам, но теперь это была не ярость, а решимость.

— Но обряд нельзя проводить здесь. Стены дворца пропитаны ложью и предательством. Они заглушат зов. Мне нужно место силы. Место, где все началось.

Я подошел к камину, задумчиво смотря на огонь. Опять мне нужна сила, которой я не имею. Казалось бы, вот — ты получил все, что хотел. Но пришла очередная беда, и я вновь оказался слаб перед ней. И опять нуждаюсь в помощи. Что ж, посыпать голову пеплом буду потом, а сейчас…

— Дядька Китеж… — прошептал я в пустоту. — Мне нужен твой совет. Твоя память. И твое молчаливое присутствие.

Воздух в камине задрожал. Пламя свечей на мгновение погасло, затем вспыхнуло снова, но теперь их свет был холодным, призрачным. Из тени за камином, словно из самой стены, вышел он. Высокий, полупрозрачный старец в простых одеждах древнего русича. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза горели мудрым, нестареющим огнем. Дух-наставник. Хранитель знаний моего рода.

Он не произнес ни слова. Лишь кивнул мне, и его взгляд был полон понимания и печали.

— Нам нужно уйти. Сейчас, — сказал я, глядя на Видара и на духа. — Никем не замеченными.

Мы вышли из дворца не через парадные залы, а по потайным лестницам и переходам, известным лишь мне и призракам прошлого. Дядя Китеж шел впереди, его полупрозрачная фигура словно рассекала саму тьму, указывая путь. Видар двигался бесшумно, как тень, его присутствие было почти неощутимо.

Вскоре мы оставили позади огни города и углубились в старый, дремучий лес, что подступал к самой столице. Лес хранил память. Память о временах, когда здесь не было ни дворцов, ни империй, лишь курганы да священные рощи.

Наш путь лежал на поле Свенельдово. Туда, где когда-то все началось. Где стояло наше войско. Где состоялась финальная битва. И где в не освященной, но оттого не менее святой земле, должен покоиться прах моих братьев по оружию. Именно там, в месте, пропитанном кровью, верностью и древней силой, я должен был попытаться совершить невозможное — призвать души тех, кто ушел тысячу лет назад. Последняя надежда в надвигающейся тьме.

За стенами дворца, за пределами удушливой атмосферы города, ночь обрушилась на нас во всей своей первозданной, почти осязаемой мощи. Воздух был холодным, чистым и густым, пахнущим хвоей, влажной землей и далекими звездами. Он обжигал легкие, смывая остатки той затхлой, отравленной атмосферы, что царила в Голубой гостиной. Здесь, на просторе, я смог вновь дышать полной грудью. Здесь я смог думать.

Я закрыл глаза, отбросив прочь образы предательства, голос Разумовского, полный лживого смирения, искаженное ужасом лицо Арины. Я углубился в себя, в ту часть души, где хранилась память не об империи, не о троне, а о чем-то более древнем и диком. Я искал связь с землей, с небом, с ветром.

— Брат мой крылатый, остроглазый, чей взор пронзает тьму, чьи крылья режут волю небес… Я зову тебя. Дай мне свои очи, дай мне свой полет, — слова эти были не звуками, а лишь мысленной формой, криком духа.

Эфир вокруг меня вздрогнул. Воздух за спиной сгустился, затрепетал, и я ощутил, как на плечи мои ложится ощутимая тяжесть. За спиной возникли и расправились два огромных, сияющих маревом крыла, сотканных из самого света звезд и силы земли. Дух-орел. Не физическая птица, а воплощение зоркости, свободы и небесной ярости. Я взмыл вверх одним мощным толчком, оставив под ногами темную землю.

Ветер завывал в ушах, холодный и резкий. Я парил в черной купели ночи, а ниже, столь же стремительно, неслась по земле серая молния. Это был Видар. Он не летел — он стлался над самой землей, его форма была размыта и неясна, поглощая не только свет, но, казалось, и сам звук его движения. От него веяло безмолвием Пустоты, абсолютным отсутствием, которое было куда страшнее любого рыка.

Наши пути были разными — я устремлялся к небу, к предкам, он же был порождением иной, чуждой этой земле силы, что двигалась в стороне, дабы не осквернять своим присутствием тот ритуал, что мне предстояло совершить.

Поле зрения остроглазого орла было всеобъемлющим. Я видел, как под нами проплывали спящие деревни, темные ленты дорог, серебряные змейки рек. И вот, спустя час бешеной скачки и полета, мы достигли цели. Место, что искал не я, но мое сердце, моя кровь, в которой звучало эхо тысячелетней давности.

Я пошел на снижение, и дух-орел с тихим шелестом рассеялся в ночи, его сила вернулась ко мне. Мои ноги коснулись земли.

Мы стояли на опушке леса. Кругом, под сенью вековых сосен и елей, царила глубокая, казалось бы, нетронутая тишина. Ничто не напоминало о том, что когда-то здесь, на этом самом месте, решалась судьба не одного княжества, а всего мира живых. Не было здесь ни курганов, ни памятных камней. Только земля, деревья и звезды над головой. Но я-то знал. Я чувствовал. Мои стопы жгло, будто я стоял на раскаленных углях. Воздух был густ от невысказанных слов, не пропетых песен, не пролитых до конца слез.

Я замер, закрыв глаза, вслушиваясь в тишину. Она была обманчива. Под слоем покоя здесь сквозила стон извечной боли, немой крик ярости и скорби.

Видар, словно тень, отделился от ствола сосны и беззвучно отошел далеко в сторону, к самому краю леса. Он понял без слов. Его энергия, чужая, пронизанная безразличием Нави и всепоглощающей Пустотой, могла стать стеной между мной и теми, кого я пытался достичь. Он был гостем здесь, молчаливым стражем, и его роль пока заключалась в невмешательстве.

Оставшись один в центре этой немой арены, я медленно опустился на колени. Пальцы впились в холодный, покрытый мхом и хвоей грунт. Это была не поза подчинения. Это была поза единения. Я отбросил все — императорский сан, магическую мощь, горечь предательства. Я стал тем, кем был когда-то. Простым витязем. Воином, оплакивающим своих братьев.

Я запрокинул голову к звездам, и из самой глубины души, из тех потаенных уголков, где жила невыносимая боль утраты, полились слова. Это была не заученная молитва из гримуаров. Это был зов. Крик души, идущий от крови — к крови, от сердца — к сердцу.

— Слышите ли вы меня, братья? — начал я, и мой голос, тихий и хриплый, был поглощен тьмой, но я знал — он уходит дальше, в иные слои бытия. — Витязи, что пали рядом со мной в тот последний, кровавый рассвет! Воины, что не дрогнули перед ликом самой Смерти! Духи света и ярости, не сложившие оружия даже перед вратами небытия!

Земля под коленями будто затрепетала. Воздух стал гуще, ощутимо холоднее.

— Я зову вас! Не император, не владыка… а ваш князь. Ваш друг. Ваш брат, что пролежал в каменной темнице тысячу лет и был возвращен в мир, что забыл ваши имена и вашу жертву!

Я сжал землю в кулаках, чувствуя, как слезы — настоящие, горькие — подступают к глазам.

— Они забыли! Но я — нет! Я помню каждый взгляд, каждую улыбку, последний хрип в горле и свет, угасающий в глазах! Я помню вашу верность, что была крепче стали, и вашу ярость, что была чище родниковой воды!

Ветер, до этого молчавший, вдруг зашелестел в вершинах сосен. Но это был не простой ветер. В его шепоте слышались отголоски давно отзвучавших кличей, лязг мечей, ржание коней.

— Миру снова грозит Тьма! Та самая, что мы пытались остановить тогда! Она пришла, осквернила память о нашей битве, посмела ступить на эту землю, политую вашей кровью! Она пришла, чтобы забрать все, что мы защищали!

Я поднялся с колен, распрямив спину. Голос мой окреп, в нем зазвенела та самая сталь, что вела тогда нас в последний бой.

— Но я жив! Я вернулся! И я не позволю этому случиться! Но я не справлюсь один! Мне нужны ваши крепкие руки, что держали мечи! Ваши пламенные сердца, что горели верой! Ваши чистые души, что не смогли уйти, ибо жаждали одного — мщения за поруганную правду!

Я простер руки к небу, будто пытаясь схватить и обнять звезды.

— Придите же ко мне! Услышьте мой зов! Поделитесь со мною вашей силой! Не для трона, не для власти — для последней битвы! Чтобы раз и навсегда изгнать Тьму с этой земли и дать вам, наконец, вечный покой! Придите! Во имя нашей дружбы! Во имя нашей клятвы! Во имя Свенельдова поля, что стало нам могилой и вечным памятником!

Слова умолкли, повиснув в воздухе. И в наступившей тишине что-то изменилось. Сначала это было едва уловимое дрожание воздуха, мерцание на грани зрения. Потом тишину стали наполнять звуки. Не ветра, не тихого шелеста листвы. Отдаленные, будто несущиеся из-за толстого стекла, но все же отчетливые. Скрип кожаных ремней, глухой перестук копыт по утоптанной земле, сдержанное, хриплое дыхание. В воздухе запахло озоном, пылью давно отгремевших сражений, дымом походных костров и… железом. Кровью.

Я стоял, не шелохнувшись, сердце колотилось в груди, как кузнечный молот. Истовая молитва, крик, идущий из самой глубины души, унеслись ввысь, туда, где обитают воины, не ушедшие на перерождение, те, что добровольно остались в вечном дозоре, жаждая одного — возможности смыть обиду смерти в новой битве. И теперь оставалось лишь ждать. Ждать, услышат ли они мой зов. И захотят ли на него откликнуться…