Глава 3

Сон мой был без сновидений, тяжелый, но восстанавливающий, как погружение в целительные грязи какого-нибудь забытого болота. Я провалился в него с головой, отключив и вой ветра за магическим щитом, и возмущенное сопение Натальи, и сам факт недавнего визита голой убийцы.

Мое тело, как губка, впитывало покой, залатывая дыры, проделанные в моей энергии переходом между мирами. Поэтому, когда чей-то настойчивый голос пробился сквозь толщу забытья, моим первым побуждением было швырнуть в говорящего чем-то тяжелым и максимально твердым. Кирпич бы хорошо подошел, но где ж его взять?

— Видар. Просыпайся. До прибытия в Кострому чуть больше часа.

Я приоткрыл один глаз, зацепившись взглядом за склонившуюся надо мной Наталью. Она была уже полностью одета в свою дорожную форму — строгий костюм, скрывающий оружие, волосы убраны в тугой узел. Выглядела она свежо, подтянуто и… напряженно. Очень напряженно. Словно вся ее фигура была сжатой пружиной, готовой вот-вот распрямиться.

— Час, говоришь? — я сел на диване, с наслаждением потягиваясь, пока суставы не затрещали в унисон стуку колес.

К своему удивлению, я чувствовал себя вполне сносно. Головная боль утихла, оставив после себя лишь легкое, едва заметное эфирное послевкусие, а силы вернулись, наполняя мышцы привычной уверенностью.

— Отлично. Успеем позавтракать. В этом поезде, коли уж он для аристократов, наверняка есть ресторан, где кормят не опилками.

— Я не голодна, — отрезала она, глядя в окно на проплывающие мимо березовые перелески.

— А я — голоден, — парировал я, уже натягивая сапоги. — Как медведь после спячки. И пойдем вместе. Негоже графине Темирязьевой отказываться от трапезы с темнейшим князем. Это мое резюме не украсит. А ну как кто узнает, что сам я поел, а девушку не накормил? Скандал на все миры будет!!!

Она что-то буркнула себе под нос, но, видимо, осознав бесполезность сопротивления, с неохотой кивнула.

Мы вышли из купе в пустынный, залитый утренним светом коридор и направились в сторону ресторана. Я шел впереди, насвистывая какой-то бессвязный и пошлый мотивчик, но всеми порами чувствовал, как за моей спиной пылает ее негодование. Она злилась. Серьезно так злилась. И это было странно. Ну, сбежала пленница, бывает. Не первая, не последняя. Казалось бы, профессиональный агент должен относиться к таким провалам философски.

Ресторан оказался немноголюдным и действительно роскошным — белоснежные скатерти, хрустальные бокалы, стены, отделанные полированным деревом. Мы выбрали столик в углу, с видом на убегающие поля.

Я с наслаждением устроился в кресле и принялся изучать меню, в то время как Наталья сидела напротив, прямая как штык, и смотрела куда-то в пространство перед собой, изредка бросая на меня короткие, колючие взгляды.

Сделав заказ — мне двойную порцию жареной свинины с картошкой и кружку чего-нибудь крепкого, ей — фруктовый салат и чай, — я откинулся на спинку стула и уставился на нее.

— Ну, хватит дуться, как мышь на крупу, — произнес я, оглядывая посетителей, которых было немного. — Что стряслось? Лицо у тебя загадочней, чем у Змея Горыныча после моей последней с ним пирушки.

Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах бушевала настоящая буря.

— Ты ее отпустил, — тихо, но очень четко произнесла она.

Я на мгновение замер, с куском хлеба на полпути ко рту.

— Кого? А, эту нашу ночную бабочку? Да ладно тебе. Она сама сбежала. Ты же видела — магия, стекло, прыжок в никуда. Я тут при чем?

— Я проанализировала все, что произошло, — ее голос был холодным и острым, как тот самый стилет. — Каждый твой жест, каждое слово. И я уверена на все сто. Ты сделал это специально. Дал ей сбежать. Ты мог бы ее остановить. Тот щит, которым ты закрыл окно потом… Ты мог бы поставить его мгновенно, когда стекло разбилось. Но ты не стал. Ты наблюдал.

Я вздохнул, отложив хлеб. Притворяться дальше было бессмысленно. Да и незачем.

— Ну хорошо, — признался я, разводя руками. — Ты меня раскусила. Допустим, я не стал прикладывать максимум усилий, чтобы ее удержать. Позволил ей совершить этот отчаянный побег. Но лишь после того, как предварительно поставил на нее одну очень интересную метку. Так что теперь, моя дорогая графиня, я смогу найти нашу прыгунью когда угодно и где угодно. Она у нас на крючке.

Я ожидал облегчения, может, даже одобрения. Вместо этого ее лицо исказилось от нового витка возмущения.

— Метку? Ты поставил на нее метку? — она произнесла это с таким презрением, будто я предложил ей доесть мой завтрак. — Ты знаешь, сколько времени пройдет, прежде чем ее хозяева обнаружат эту метку и снимут ее в любом из храмов? Достаточно пройти стандартную процедуру очищения, и все твои старания насмарку!

Я не мог не рассмеяться. Искренне, громко, заставив пару сидящих поодаль господ обернуться на нас.

— О, моя наивная, — прошептал я, утирая несуществующую слезу. — Ты думаешь, я стал бы использовать какую-то рядовую, благословенную или проклятую метку, которую любой жрец с руками не из жопы сможет снять? Нет уж. Моя метка завязана на нейтральной, но чертовски цепкой энергии богини кошмаров Навки. А ее, на минуточку, нет в пантеоне ваших местных богов. Ее здесь не знают. Ее энергии не распознают. А значит, — я сделал многозначительную паузу, — и снять ее не смогут. Они будут искать божественное вмешательство, следы чужой магии, а найдут лишь тихий шепот из мира, о котором не имеют понятия. Она с нами навсегда. Пока я не решу иначе.

Наталья смотрела на меня, и я видел, как в ее голове крутятся шестеренки, пытаясь осмыслить сказанное. Но вместо того чтобы успокоиться, она, кажется, разозлилась еще сильнее. Ее губы плотно сжались, она отодвинула свою тарелку с фруктами, к которым так и не притронулась, и уставилась в окно.

— И почему ты сразу не сказал? — пробормотала она уже без прежней ярости, но с нескрываемым упреком.

— А зачем? — искренне удивился я. — Ты бы все равно начала читать лекцию о протоколах и несанкционированных методах. А так — сюрприз. Ну, хватит дуться. Ешь свой салат, а то завянет.

Но она продолжала сидеть в своей позе оскорбленной невинности. Мне же было пофиг. Сильно хотелось есть.

Когда принесли мой заказ, я с головой ушел в процесс поглощения пищи. Свинина была отменной, картошка — хрустящей, а темное, густое пиво — бодрящим. Завтрак удался.

Позавтракав, мы в полном молчании вернулись в купе. Наталья уселась у своего окна, демонстративно показывая, что разговор окончен. Я же, сытый и довольный, наблюдал, как за окном редкие перелески начали сменяться сначала дачными домиками, а потом и первыми промышленными постройками. Приближалась Кострома.

И вот, спустя минут десять, поезд с шипением и скрежетом затормозил под сводами большого каменного вокзала. Мы вышли на перрон, залитый утренним, но уже тяжелым солнцем. Воздух был густым, влажным и пахнул далекой грозой, пылью, углем и тысячами людских жизней.

Я глубоко вздохнул, вбирая в себя этот коктейль запахов, и развернулся, без тени сомнения направляясь в сторону, где над морем черепичных крыш и каменных зданий сияли на солнце золоченые маковки храмов.

— Постой! — послышался за моей спиной голос Натальи. — Куда ты? Нужно провести разведку, собрать информацию о расположении храмовой стражи, о графике служб, о…

Я даже не обернулся, лишь махнул рукой, отмахиваясь от ее слов, как от назойливой мухи.

— Какая, на фиг, разведка? — бросил я через плечо. — Мы тут не шпионить приехали, а храм громить. Все равно все закончится мордобоем.

Я шел, и с каждым шагом мое внутреннее чутье, тот самый звериный инстинкт, что спас меня не один раз, усиливался. Воздух наэлектризовался. Эфир вибрировал от скрытого напряжения. Я чувствовал это кожей, ощущал на языке — привкус меди и пепла. Где-то рядом копилась энергия для разрыва. Огромная, нестабильная.

И тут я почувствовал нечто знакомое до боли. Холодное, безжалостное, пустое. Запах тления, идущий не от разлагающейся плоти, а из самой пустоты между мирами. Запах Нави.

Я резко остановился, как вкопанный, заставив Наталью чуть не налететь на меня.

— Что? — тревожно спросила она.

Я не ответил. Стоял, вглядываясь в узкую улочку, и чувствовал, как по моей спине пробежал поток ледяных мурашек. Он был здесь. Прямо здесь. Разрыв откроется не где-то там. Он откроется тут, на этой улице, среди бела дня. И случится это скоро. Очень скоро.

Именно в этот момент, когда мы поравнялись с массивным зданием железнодорожного вокзала из красного кирпича и надежды на будущее, меня ударило.

Не в лицо. Глубоко внутри. В ту самую точку, где сходились нити моего восприятия, выкованные в Дикой Пустоши. Резкий, холодный спазм, заставивший сердце на миг замереть. Воздух сгустился, став тягучим, как патока. Запах реки и леса перекрыло чем-то совершенно иным — запахом сырой, промозглой земли из свежераскопанной могилы, тлением плоти и озоном от разрывающейся ткани мира.

Я замер, схватив Наталью за руку. Она вздрогнула, уловив перемену во мне.

— Видар?..

Я не ответил. Мои чувства уже метались, выискивая эпицентр. И нашел его. Рядом. Прямо за углом вокзала, в глухом переулке, куда сваливали старые шпалы и угольный шлак. Там, в тени кирпичной стены, пространство начало пульсировать. Сначала почти незаметно, как дрожь в воздухе от жары. Но с каждой секундой дрожь усиливалась, превращаясь в вибрацию, которая отдавалась в камнях под ногами и в моих зубах.

Я видел это тысячи раз, но, кажется, никогда не привыкну. Реальность истончилась, стала прозрачной, как гнилая ткань. Сквозь нее проступали очертания другого мира — Нави. Царства вечного холода и безмолвия, где обитают те, кто отказался уйти, кого вырвали из объятий смерти или кто просто слишком сильно ненавидел жизнь, чтобы покинуть ее.

Врата открывались.

— Наталья, — мой голос прозвучал чужим, металлическим, лишенным всяких эмоций, кроме холодной уверенности. — Спрячься. Сейчас. Глубоко. Не показывайся, что бы ты ни слышала.

Ее глаза расширились от ужаса, но не от страха за себя. Она посмотрела на меня, потом в сторону зловеще вибрирующего переулка, кивнула и, не теряя ни секунды, рванулась к ближайшему амбару, растворяясь в его темном проеме.

Я остался один. Посреди уютной, спящей улицы, с одной стороны окаймленной рекой, с другой — вокзалом, символом движения и жизни. А между ними — я. И дверь в смерть.

Я шагнул вперед, навстречу рвущейся реальности. Сапоги гулко стучали по булыжнику. Я не бежал. Не готовился. Просто шел, как палач на эшафот. Внутри все было спокойно. Пусто. Как вымерзшее поле после битвы. Силы, которые я носил в себе, дремали, но не спали. Они чуяли добычу. Чуяли не-жизнь, которую предстояло уничтожить.

Воздух в переулке завыл. Низкий, протяжный звук, от которого кровь стыла в жилах. Стена вокзала поплыла, как в сильной жаре, и из нее начало выдавливаться нечто. Сначала это была лишь черная щель, вертикальный разрез в самом мироздании. Потом щель растянулась, превратившись в арку, заполненную колышущимся, непроглядным мраком. Из арки повалил леденящий ветер, несущий лепестки засохших, почерневших цветов и шепот тысяч голосов, сливающихся в один протяжный стон.

И я увидел первого из них.

Мертвяк. Простой солдат, судя по обрывкам шинели. Кожа землисто-серая, обтянувшая череп так, что казалось, он вечно улыбается. Глазные впадины пусты, но в них горели крошечные холодные огоньки ненависти ко всему живому. Он выставил вперед костлявые руки с длинными, почерневшими ногтями и, скрипя несмазанными суставами, сделал свой первый шаг в мир живых.

Этого было достаточно.

Я не стал ждать, пока их вылезет десяток или сотня. Я не стал читать заклинаний или принимать эффектные позы. Я просто отпустил тормоза.

Сила хлынула из меня волной. Невидимым, но ощутимым полем абсолютного нуля и абсолютного отрицания. Воздух вокруг меня затрещал, покрывшись изморозью. Булыжники мостовой под моими ногами мгновенно обледенели, иней пополз по стенам вокзала, словно невидимый великан выдохнул ледяной ураган.

Первый мертвяк, едва ступивший на нашу землю, просто рассыпался. Его кости, скрепленные черной магией, не выдержали чудовищного холода и обратились в мелкую ледяную крошку, а затем и в пыль. Холодные огоньки в глазницах погасли с тихим шипением.

Но из врат уже лезли другие. Десятки. Сотни. Они были разными. Солдаты в истлевших мундирах, крестьяне в простых рубахах, горожане в порванных кафтанах. Всех их объединяло одно — ненависть. Слепая, всепоглощающая ненависть к теплу, к дыханию, к самому биению сердца. Они шли молча, лишь скрежеща костями и челюстями, их руки с острыми когтями были протянуты ко мне.

Моя магия работала сама. Я был лишь проводником, холодным и безразличным фокусом. Я стоял на месте, и вокруг меня бушевала буря. Ледяное дыхание Нави, которым я теперь повелевал, вымораживало все на десятки метров вперед. Мертвяки, попадая в эту зону, замерзали на месте, покрываясь толстым слоем синеватого льда, а затем рассыпались, как хрустальные вазы. Те, что были сзади, наступали на ледяную крошку своих предшественников, но их ждала та же участь.

Это был не бой, а конвейер. Конвейер уничтожения. Я чувствовал, как сила Пустоты внутри меня, та самая, что когда-то пыталась меня поглотить, теперь с жадностью пожирала энергию нежити, преобразуя ее в лед и ничто. Это был бесконечный цикл — они давали топливо своей ненавистью, а я возвращал им абсолютный холод небытия.

Они пытались окружить меня. Несколько шустрых, похожих на больших серых пауков, «бесплотных» мертвяков, попытались просочиться по стенам, чтобы атаковать с крыш. Я даже не повернул головы. Просто усилил поле холода над головой. Они замерли, прикованные к кирпичу ледяными оковами, и рухнули вниз, разбиваясь вдребезги.

Потом из врат выползли мертвяки-«булыжники». Массивные, тяжелые, с кожей, похожей на потрескавшуюся глину. Они были устойчивее к холоду, медленнее замерзали. Они шли, ломая лед под своими мощными ступнями. Один из них, самый крупный, сократил дистанцию между нами до пяти метров. Занес свою кувалдообразную руку, чтобы обрушить ее на меня.

Я впервые пошевелился. Просто тоже поднял правую руку, собрал пальцы в кулак. И сжал.

Воздух вокруг «булыжника» сгустился и схлопнулся. Раздался оглушительный хруст — не костей, а спрессованного льда и плоти. Тварь была мгновенно сдавлена в шар размером с тыкву, который с глухим стуком упал на землю и покатился, оставляя за собой кроваво-ледяной след.

Бой был долгим. Врата не закрывались, извергая все новые и новые волны нежити. Но для меня он не был тяжелым. Не было ни капли пота, ни учащенного дыхания. Лишь ровный, леденящий душу выдох моей магии, превращавший все в ледяную пустыню. Я чувствовал себя не воином, а стихией. Природным катаклизмом, который просто происходит, не заботясь о том, что уничтожает.

И тогда, когда я уже начал думать, что это никогда не кончится, из врат появилась Высшая Нежить.

Это была не просто ожившая мертвечина. Произведение искусства, сотканное из кошмара и ненависти. Женская фигура, высокая и неестественно стройная, облаченная в саван из струящегося, как дым, черного шелка. Ее кожа была алебастрово-белой, идеально гладкой, и сквозь нее просвечивали темные прожилки, словно корни ядовитого растения. Лица не было видно — его скрывала вуаль из того же черного шелка, но из-под нее струился холодный, серебристый свет, падавший на лед у ее ног. Вместо рук у нее были длинные, изящные лезвия из черного обсидиана, отполированные до зеркального блеска.

Она не скрипела и не стонала. Парила над землей, не касаясь льда. От нее веяло не слепой яростью, а холодным, расчетливым интеллектом. Древней, бездушной злобой.

— Наконец-то, — прошептал я, и в моем голосе впервые за весь бой прозвучала тень интереса…