Глава 4

Высшая, от которой веяло древностью, остановилась в десяти метрах от меня. Мертвяки вокруг почтительно замерли, затихли, словно отдавая ей дань уважения.

— Ты… не отсюда, — прозвучал ее голос. Он был подобен звону тончайшего хрусталя, разбивающегося о камень. Красиво и смертельно. — Твоя душа… Она пахнет иными мирами. И Пустотой. Ты не должен быть здесь.

— Об этом не тебе судить, кусок мертвой плоти! Ты тоже здесь нежеланная гостья, — ответил я, не двигаясь. — А я сегодня решил быть именно здесь, на твоем пути.

— Глупец! — серебристый свет из-под вуали вспыхнул ярче. — Ты думаешь, твой лед остановит меня? Я — Плакальщица. Я старше твоих самых древних городов. Я хоронила империи, пока твои предки еще лазали по деревьям…

— И сегодня ты похоронишь саму себя, — нетерпеливо прервал я ее пафосную речь. — И хватит болтать впустую — у меня еще много дел.

И она двинулась. Не шагом. Не левитируя. Просто исчезла в одном месте и появилась в другом, прямо передо мной. Ее обсидиановые руки-лезвия описывали в воздухе изящные, смертоносные дуги. Они стремились резать не плоть — их целью была сама душа.

Но моя защита помогала не только от подобных покушений на душу. Она хранила от всего. От самой реальности.

Лезвия со свистом вонзились в ледяное поле вокруг меня. И… остановились. Воздух затрещал, по невидимому барьеру поползли синие молнии. Плакальщица отпрянула с легким, удивленным шипением. Ее лезвия покрылись инеем.

— Не может быть… — прошептала она.

— Может, — ответил я просто, пожав плечами.

И впервые за весь бой я пошел в атаку. Уверенно, не напрягаясь, с выражением скуки на лице. Я просто шагнул к ней, резко сокращая расстояние между нами. И с этим единственным шагом лед вокруг нас взорвался.

Просто рванул волной сковывающей все тишиной абсолютного нуля. Тысячи ледяных игл разного размера, острых как бритва, выросли из земли, из воздуха, из самого пространства. Они пронзили саван Плакальщицы, ее алебастровую кожу. Она завизжала — высоко, пронзительно, уже не тем бьющимся хрустальным перезвоном, а как раздираемый металл. Ее тело начало покрываться толстой коркой синеватого льда. Она изо всех сил пыталась вырваться, пронзительно визжала, ее обсидиановые лезвия бессильно царапали и ломались о лед, который нарастал с невероятной скоростью.

— Ты!.. Что ты такое⁈ — ее голос был полон не только боли, но и животного ужаса.

— Я — конец, — сказал я, глядя, как последние всполохи серебристого света гаснут под наступающим льдом.

Через мгновение передо мной стояла лишь изящная, ужасающая ледяная статуя. Я щелкнул пальцами, и статуя рассыпалась на миллионы сверкающих осколков, которые затем испарились в черный дым, тут же поглощенный силой Пустоты.

С ее гибелью врата Нави дрогнули. Шепот стих. Черная арка начала сжиматься, как рана, которая наконец-то затягивается. Последние мертвяки, оставшиеся без вожака, замерли в нерешительности, а затем были добиты все тем же неумолимым холодом.

Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском оседающего льда. Переулок был уничтожен. Стена вокзала покрыта толстым слоем инея, булыжники мостовой скрыты под сугробами ледяной пыли. Ни тел, ни следов битвы — только стерильная, мертвая зима посреди летнего вечера.

Я почувствовал легкую усталость. Лишь легкую, как после долгой прогулки. Я развернулся и пошел прочь.

Из темноты полуразрушенного здания вышла Наталья. Лицо ее было бледным, глаза огромными. Она смотрела на ледяной апокалипсис, который я устроил, потом на меня.

— Все… кончено? — ее голос дрожал.

— Здесь — да, — кивнул я, проходя мимо. — Они не представляли угрозы. Просто шум. Фон. Слабаки.

Она молча последовала за мной, обходя ледяные наросты. Мы вышли на набережную. Воздух здесь был чистым и свежим. Река текла, как ни в чем не бывало. Где-то слышался лай собак.

Я остановился, глядя на воду. Никакого триумфа не было. Никакой гордости. Была лишь пустота и холод, которые я всегда ношу с собой. И тихое, невысказанное знание, что такие стычки — лишь предвестие. Разминка перед настоящей войной, которая все еще ждала меня впереди.

— Ничего не изменилось, — тихо сказала Наталья, глядя на мирный город.

— Изменилось, — поправил я ее, чувствуя, как сила Пустоты внутри меня успокаивается, возвращаясь в состояние бдительного сна. — Их больше нет. А мы идем дальше. Иногда это и есть единственная возможная победа.

Тишина после ледяного побоища у вокзала была обманчивой, хрупкой, словно тонкая корка льда на поверхности темной воды. Мы с Натальей прошли всего пару кварталов, направляясь к старому городскому храму, который надо было разрушить — ну, или нет. Все же он может мне еще пригодиться, когда я призову сюда Мавку, которая теперь вернула имя и откликается на Кострому.

Город Кострома, богиня Кострома — символично, как по мне. Поэтому с разрушением торопиться не буду.

Воздух все еще пах рекой и хлебом, но теперь в него вплетался едва уловимый, сладковатый запах тления — призрачный шлейф от только что закрывшихся врат.

— Кажется, стихло, — тихо произнесла Наталья, все еще нервно поглядывая по сторонам. Ее рука не отпускала мою, словно ища опоры.

— На время, — буркнул я, чувствуя под ногами не твердую почку, а зыбкую, больную плоть этого мира.

Навь не отступила. Она просто перегруппировывалась. Я чувствовал ее холодные щупальца, прореживающие реальность в поисках новой слабой точки.

— Идем быстрее.

Но спокойно уйти не получилось.

Сначала завыла сирена. Пронзительный, леденящий душу звук, разорвавший послеполуденную идиллию. Он плыл над крышами, эхом отражаясь от стен, нарастая, превращаясь в сплошной вой, полный одного смысла: «Бегите! Спасайтесь!»

Затем, словно по команде, пространство города начало рваться.

Это не было одним-двумя разрывами, как у вокзала. Начался апокалипсис. В десяти, двадцати, пятидесяти метрах от нас — в стенах домов, посреди мостовых, на стенах магазинов — заколебался воздух. Он гудел, как растревоженный улей, и рвался, оставляя после себя черные, зияющие шрамы. Из этих ран в мир живых хлынул леденящий ветер Нави и повалила нежить. Не десятками. Сотнями. Тысячами.

Город погрузился в хаос. Из динамиков неслась запись, призывающая граждан к эвакуации. Люди высыпали на улицы, крича, плача, толкая друг друга. Кто-то бежал, не разбирая дороги, кто-то замирал на месте в ступоре, глядя на выползающих из-за угла костяных солдат с горящими глазницами.

И почти сразу же на улицы вышли защитники. Не только городская стража в синих мундирах с карабинами, стреляющими освященными зарядами. Со всех сторон, из подворотен, с крыш, спускались охотники. Люди в потертых кожаных плащах, с арбалетами и серебряными клинками, их лица были суровы и сосредоточены. С ними шли маги — не аристократы в шелках, а боевые заклинатели в практичных одеждах, с посохами, на вершинах которых уже загорались сферы очищающего огня или сгущались шары молний.

Началась бойня.

Воздух задрожал от грохота выстрелов, взрывов, криков заклинаний и предсмертных воплей. Отовсюду доносился лязг стали о кость, противный хруст ломаемых ребер, шипение нежити, попадающей под потоки света или огненные струи. Запах пороха, озона и гниющей плоти смешался в одну удушливую смесь.

Я сам не заметил, как оказался в центре этого ада. Они лезли со всех сторон. Простые скелеты с ржавыми мечами, зомби с разложившимися телами и цепкими руками, призраки, проносившиеся сквозь стены с леденящим душу воем. Моя сила рвала их десятками. Я не махал мечом. Я был эпицентром бури. Волны силы Пустоты, смешанной с холодом Нави, расходились от меня кругами, обращая мертвяков в ледяную пыль. Я просто шел, и все, что входило в мою зону, переставало существовать.

Рядом, прикрывая мою спину, сражалась Наталья. Ее лицо было бледным, но решительным. В одной руке она держала изящный пистолет с перламутровой рукоятью — оружие, стреляющее пулями, начиненными освященным серебром и порошком белого фосфора. Каждый выстрел был точен — в коленную чашечку, чтобы остановить, в глазницу, чтобы уничтожить. Другой рукой она резала воздух, и послушный ей ветер вздымался острой, невидимой бритвой, разрезая нападавших мертвяков на аккуратные, разваливающиеся части.

— Слева! — крикнула она, и я, не глядя, послал в указанном направлении сгусток искаженного пространства, который смял в лепешку трех скелетов, пытавшихся подобраться к группе бегущих женщин с детьми.

— Их слишком много! — ее голос прозвучал с напряжением. Пули в обойме не бесконечны, да и магия ветра требовала концентрации.

Она была права. Защитники дрались отчаянно. Охотник неподалеку, могучий детина с двуручным топором, рубил мертвяков, как капусту, но его постепенно окружали. Маг в синем одеянии, создавший огненную стену, отступал, его щит трещал под напором летающих визгунов. Ряды солдат редели. Их было героически мало против этого нескончаемого потока из десятков разрывов.

Я видел это. Видел, как падает молодой солдат, его горло разорвано когтями вурдалака. Видел, как охотница с серебряными кинжалами, отчаянно отбиваясь, была прижата к стене и разорвана на части. Видел страх в глазах умирающих. И холодное, безразличное бешенство начало закипать у меня внутри. Эта задержка. Этот шум. Эта бесполезная суета.

— Наталья, прикрой меня. На секунду, — сказал я, и мой голос прозвучал так, что она мгновенно отпрыгнула ко мне спиной, пистолет наготове.

Я закрыл глаза. Внешний грохот отступил, сменившись оглушительным гулом моей собственной силы. Я чувствовал каждую нить Нави, каждую каплю ее леденящей сути, что сочилась из разрывов. Они думали, что могут использовать эту силу против жизни? Глупцы. Они были всего лишь насекомыми, ползающими по краю пропасти. А я… я был той самой пропастью.

Я обратился к самой сути магии Нави, что была во мне. Не к той, что я использовал для защиты, а к той, что была куда глубже, древнее и страшнее. К холоду, который не просто замораживает, а останавливает время, прекращает любое движение, любой процесс. К абсолютному нулю. Дар Ледяной Купели Мораны в которой я прошел перерождение, откликнулся на мой зов.

Пара секунд концентрации. Я чувствовал, как кожа на моих руках покрывается инеем, как воздух вокруг меня застывает, и даже звуки боя доносятся словно из-под толстой воды.

И вот, я отпустил эту силу.

Это не была ударная волна. Это было излияние. От меня во все стороны хлынула волна не белого, а черного холода. Холода цвета космической пустоты. Она не несла ветра, не ломала здания, не причиняла вреда ни камню, ни живой плоти. Солдаты, охотники, маги — все ощутили лишь леденящий озноб, пробежавший по коже.

Но для нежити это стало концом.

Волна, порожденная мною, прокатилась по улицам, площадям, переулкам. И все, чего она касалась — каждый скелет, каждый зомби, каждый призрак, каждый вурдалак — замирал на месте. Они не покрывались льдом. Они… останавливались. Холодные огоньки в их глазницах гасли. Костяные пальцы, сжимавшие ржавое оружие, теряли силу и разжимались. Тела, переполненные яростью, ненавистью ко всему живому, застывали в последних позах. Они превращались в неподвижные, безжизненные статуи из ссохшейся плоти и древних костей, лишенные даже той энергии, что их оживляла. Абсолютная, вечная тишина смерти, наконец-то наступившая для них по-настоящему.

Грохот боя стих, слышалось лишь тяжелое дыхание уцелевших защитников города, которые смотрели по сторонам в шоке, не понимая пока, что произошло.

Но я еще не закончил. Оставлять эти бездушные мертвые тела здесь, посреди городских улиц, было бы не в моих правилах. Нежить оскверняла собой этот город. Она была мусором, а любой мусор следует как можно быстрее утилизировать.

Я поднял голову к небу, затянутому дымом, и простер к нему руку. Сила Пустоты внутри меня, та самая, что некогда поглотила Наместника, отозвалась с радостным рыком. Над центральной площадью, прямо над головами ошеломленных людей, пространство затрещало и разорвалось. Но это был не ледяной разрыв Нави, а черная, зияющая дыра в небосводе. Портал Пустоты. Из него не лился холод и не несся шепот мертвых. Из него исходило абсолютное ничто. Оно не светилось и не поглощало свет. Оно было его отрицанием.

Портал завис на мгновение, а затем обрушил вниз тягу. Невидимую, не ощутимую для живых. Силу притяжения небытия.

Все тысячи замерзших статуй нежити, все эти полуистлевшие скелеты, зомби, призраки — сорвались с мест и потоком понеслись вверх, прямо в черную, жадно разинутую пасть портала. Они влетали в него, как пыль в бытовой артефакт для уборки, не издавая ни звука, и исчезали, растворяясь в небытии. Всего через несколько секунд не осталось ни одного мертвяка. Ни трупа, ни даже осколка кости.

Портал сомкнулся с тихим, влажным, почти хлюпающим звуком, словно напоследок облизнувшись, и спустя миг над городом снова было только задымленное небо.

Я равнодушно стряхнул с рукава одежды серый прах какого-то мертвяка, превратившегося в пыль. Затем, более не обращая ни на кого внимания, игнорируя ошалевшие взгляды солдат и благоговейный ужас, написанный на лицах магов, молчаливое изумление охотников, я повернулся и пошел дальше. К храму. Сильное, животное раздражение горело у меня внутри. Опять задержка. Опять бесполезная трата времени и сил. Сильно хотелось выпить, но никто не наливал. Какой то не дружелюбный мир.

Наталья, все еще бледная, молча последовала за мной, ее пистолет был уже убран в кобуру.

Мы вышли на площадь перед храмом. Массивное древнее здание из темного камня возвышалось перед нами, его купола будто упирались в небо. И перед его закрытыми дубовыми дверями, перекрывая нам путь, стоял отряд.

Их было сто человек. Ровно сто. Они стояли безупречным строем, в сияющих на закатном солнце доспехах из белого золота и мифрила. На их нагрудниках и щитах красовались гербы — молот Сварога, трезубец Стрибога, громовик Перуна. Их позы были безупречны, лица под поднятыми забралами — прекрасны, холодны и надменны. От них веяло силой, верой и непоколебимой уверенностью в своем праве вершить суд. Элитная гвардия светлых богов, их посланники и карающий меч. А так же охрана их изнеженных божественных тел. Они были бесполезны для мира, они не защищали людей. Просто пустые оболочки без души — я не чувствовал в них ничего человеческого. Мешки, наполненные благодатью под завязку. Мне на миг их стало даже жалко, но, тряхнув головой, я отбросил жалость и сомнения.

— Божественная сотня… — прошептала Наталья, замирая в шоке. В ее голосе явственно ощущались и страх, и благоговение.

Я остановился. Ярость, копившаяся во мне с момента первого разрыва, от бесконечных атак мертвяков, от этой дурацкой задержки, наконец, нашла свой выход. Холодная, безразличная ярость.

Я презрительно посмотрел на их безупречные лица, на их сияющие доспехи, на уверенность их идеально выверенных поз. Эти божественные марионетки безучастно стояли здесь, пока город горел, сражаясь с внезапно обрушившейся на него смертью. Они же только наблюдали. И теперь они обратили свое внимание на меня. Вероятно, чтобы выразить «благодарность» или, что еще более вероятно, предъявить очередной ультиматум.

— Сейчас станет десятка, — мой голос прозвучал тихо, но он резанул воздух, как обсидиановый клинок, заставив передние шеренги Божественной сотни непроизвольно напрячься. — Потом ноль. Достали!

И с этими словами, не меняя выражения лица, с одним лишь ледяным бешенством в глазах, я сделал шаг навстречу дрогнувшему сияющему строю…