Глава 2

Добрались до Костромы,

Пораскинули умы!

Славный город Кострома,

Надо глянуть в закрома!

Поглядели в закрома,

А ума-то там нема!

Чтобы было по уму,

Надо думать самому!

Сон мой был тяжелым и плотным, как смола. Не отдых, а погружение в бездну, где тело по кирпичику собирало растраченную силу, а сознание блуждало в лабиринтах забытых миров. Но даже на самом дне этого омута, куда не доносились ни стук колес, ни дыхание спящей напротив графини, во мне бодрствовала крошечная, но неусыпная частичка внимания. Она была вплетена в маленький медный амулет в виде спирали, что висел у меня на шее под рубахой. «Звоночек» — неэлегантно, но точно назвал я этот артефакт. Он не защищал от удара меча и не отражал заклинания, его единственная задача — вибрировать тихим, но нестерпимо резким звоном прямо в мозг, когда приближается нечто, несущее сокрытую угрозу.

И вот он зазвенел.

Не звук, а скорее ощущение острия ледяной иглы, вонзившейся в самое ядро моего сна.

Я не шелохнулся, не изменил ритма дыхания, но внутри меня все мгновенно преобразилось. Из глубин безмятежности я всплыл в состояние полной, острой готовности. Сознание прочистилось, а тело напряглось, как пружина, прикрытая маской расслабленности. Я лежал на боку, ногами к двери, и приоткрыл веки ровно настолько, чтобы через узкую щель наблюдать за отражением в темном окне.

В купе царил полумрак, нарушаемый лишь редкими проблесками уличных фонарей, проскальзывавших за окном. Наталья спала, укутавшись в дорожное одеяло, ее плечо ритмично поднималось и опускалось. Ничего не подозревала. Хорошо. Значит, справлюсь сам.

Дверь в купе бесшумно, без единого щелчка поползла в сторону. Отточенная работа. Не грубая физическая сила, а умение договариваться с замками и механизмами.

В проеме возник силуэт — невысокий, гибкий, сливающийся с тенями. Он замер на пороге, сканируя обстановку. Я видел его отражение — темное пятно, лишенное четких черт. Он дышал так тихо, что даже в глубокой тишине купе его дыхания не было слышно.

Скользнул внутрь, как призрак. Пол под его ногами не прогибался. Воздух не колыхнулся. В руке что-то блеснуло — короткий, откровенно гнусный клинок стилета, предназначенный не для фехтования, а для одного-единственного точного укола. В сердце или в основание черепа. Профессионал. Мне почти стало обидно, что ко мне прислали такого малыша. Почти.

Он сделал стремительный выпад, клинок направил точно в шею, чуть ниже затылка — верная смерть. В тот миг, когда острие должно было коснуться кожи, я перестал притворяться.

Мое тело, лежавшее плашмя, развернулось с нечеловеческой, змеиной скоростью. Левая рука — блок, сбивающий его вооруженную руку в сторону. Правая, собранная в кулак, с силой, рассчитанной не на человека, а на каменную глыбу, рванулась снизу вверх и вперед, в солнечное сплетение.

Это был не стук, а глухой, влажный звук, словно кто-то ударил кулаком по туше свежего мяса. Убийца издал короткий, перехваченный выдох, весь воздух разом вышибло из его легких. Он отлетел назад, в проход между купе, ударился спиной о противоположную дверь и обмяк, беззвучно сползая на пол.

Я вскочил на ноги одним движением. Прислушался. В коридоре — тишина. Ни шагов, ни тревожных криков. Значит, работал в одиночку и действовал тихо. Или поезд был полон столь же глухих пассажиров, сколь и Наталья.

Я наклонился над распластанной фигурой, схватил ее за воротник и, не церемонясь, втащил обратно в купе, затворив за собой дверь.

Наталья заворочалась, бормоча что-то сквозь сон. Я щелкнул включателем, и зажглась небольшая лампочка, вмонтированная в стену, заливая купе мягким желтоватым светом.

— Эй, сиятельство, вставай, — бросил я ей, не отрывая глаз от добычи. — У нас гости.

Пока она приходила в себя, потирая глаза, я занялся убийцей. Перевернул его на живот, вытащил из своего бесконечного внутреннего кармана прочный шнур, сплетенный из жил сумрачного тенеплета — были такие твари, что раньше обитали в Пустошах, — и скрутил ему руки за спиной, а потом и ноги. Узел был особый, самостягивающийся. Чем больше дергаешься, тем туже затягивается.

Проверил карманы — ничего. Ни клочка бумаги, ни монетки, ни яда в зубах. Чистая работа.

Тогда я взялся за его одежду — темный, плотный капюшон и такие же штаны, сшитые из материала, поглощающего свет. Не стал возиться с застежками. Просто взял и разорвал ткань сверху донизу, с сухим треском рвущегося полотна.

И обомлел.

Под бесформенным балахоном открылось нежное, почти хрупкое тело. Девушка. Совсем юная, судя по гладкой коже и тонким костям. И… вполне себе миловидная. Не красавица, но с правильными, тонкими чертами лица, которое сейчас пылало таким немым, сконцентрированным гневом, что, кажется, от одного ее взгляда могла бы воспламениться бумага. Глаза цвета темного меда метали молнии. Она была абсолютно голая, если не считать простого белого белья, и от этого ее ярость казалась еще более обнаженной и жгучей. Впрочем, белье я тоже разорвал, чтобы… Ну, вдруг она чего в трусиках прячет? Я такой недоверчивый.

Почесал затылок, ощущая легкий диссонанс. Ждал подлого наемника с шрамом через все лицо, а получил разъяренную нимфу. Обернулся к Наталье, которая, наконец, села на своем диване, и увидел на ее лице целую гамму эмоций: от остатков глубокого сна к растерянности, от растерянности к шоку, а от шока — к полнейшему, абсолютному непониманию.

— Что… что это? — выдавила она, глядя то на меня, то на связанную и раздетую девушку на полу.

— А ты как думаешь? Я себе бабу нашел, пока ты спала? — флегматично спросил я. — Это, если ты не в курсе, наш ночной гость. Пришел с визитом и стилетом. Я, как воспитанный человек, принял его по-своему. И теперь у меня к тебе вопрос, графиня: это ко мне кто-то настолько сильно ревнует, или все-таки к тебе? Потому как я в вашем мире новичок, врагов за пару дней вряд ли успел нажить. А вот у тебя, старшего агента Приказа Тайных Дел, их, полагаю, вагон и маленькая тележка.

Наталья резко встала, сбросила с себя одеяло. Шок на ее лице сменился холодной, отточенной профессиональной сосредоточенностью. Она подошла к пленнице, присела на корточки, ее взгляд стал тяжелым и пронзительным, как шило.

— Кто ты? — ее голос прозвучал тихо, но в нем была сталь. — Кто тебя послал?

Девушка на полу лишь стиснула зубы и отвела взгляд в сторону, демонстративно глядя на стену. Все ее тело выражало одно — презрительный, упрямый отказ.

— Молчит, — констатировал я, наблюдая за происходящим с некоторым интересом. — Может, потормошим? Я, конечно, не большой специалист по допросам симпатичных девушек, но пару-тройку способов, как развязать язык, знаю. Правда, после них язык обычно мало на что годится.

— Помолчи, Видар, — отрезала Наталья, не глядя на меня. Ее внимание было всецело поглощено пленницей. — Это моя работа.

Она провела рукой по шву на разорванной одежде, ощупала ткань.

— Качество отменное. Не кустарщина. Значит, организация.

Она перевела взгляд на связанные руки.

— Ни колец, ни татуировок. Чисто. Профессионал.

Ее пальцы легли на шею девушки, нащупали пульс.

— Бьется ровно. Не боится. Значит, фанатик или прекрасно подготовлена.

Наталья встала, подошла к своему саквояжу, достала оттуда небольшой футляр. Внутри лежали несколько странных инструментов — тонкие иглы, маленькие склянки, предмет, отдаленно напоминающий увеличительное стекло в оправе из бледного металла.

— Стандартный протокол Приказа, — пояснила она, возвращаясь. — Мы не будем ее пытать. Это неэффективно и некрасиво. Мы ее… просканируем.

Она взяла одну из игл, тонкую, как волосок.

— Это не больно. Почти. Но очень неприятно. Игла впрыснет микроскопическую дозу сыворотки правды. Она не заставит тебя говорить, но ослабит твою волю. Сделает сопротивление моим вопросам… физически тяжелым. А это, — она взяла в руки странное стекло, — покажет мне колебания твоей ауры, когда ты будешь лгать. Попробуешь соврать — будет больно. Очень. Понимаешь?

Девушка на полу впервые проявила признак беспокойства. Ее взгляд метнулся к инструментам в руках Натальи, затем ко мне, потом снова к Наталье. В ее глазах читалась не просто ярость, а нечто большее — отчаяние и решимость.

— Я спрошу еще раз, — голос Натальи стал мягким, почти ласковым, и от этого еще более опасным. — Кто ты? И чей это приказ?

Она приблизила иглу к виску пленницы. Та зажмурилась, губы ее задрожали. Казалось, еще секунда — и она заговорит. Или нет. Фанатики, они такие — ломаются тяжело.

Я скрестил руки на груди, приготовившись к спектаклю. Ночь обещала быть долгой, а наше путешествие в Кострому — куда более интересным, чем я предполагал. Возможно, эта разъяренная маленькая убийца знала что-то такое, что прольет свет не только на покушение, но и на все те нити, что опутывали этот мир, готовый вот-вот вспыхнуть.

Воздух в купе, еще несколько минут назад наполненный лишь храпом и стуком колес, теперь был густым, как кисель, и наэлектризованным до предела.

Пленница лежала на полу, связанная по рукам и ногам, ее миловидное личико было искажено маской немого, но огненного гнева. Она смотрела на Наталью, которая с холодным, профессиональным выражением лица возилась со своими хитрыми инструментами, и было ясно — этот фанатичный огонь в ее глазах не собирался угасать. Сыворотка правды и аурокамеры — это, конечно, мило, но на упертых сектантов такие штуки часто не действуют. У них в голове стоит блок куда прочнее, чем мой жильный узел на ее запястьях.

Наталья приблизила тонкую, блестящую иглу к виску девушки.

— Последний шанс, — проговорила она ледяным тоном. — Говори. Кто твой хозяин?

Ответом было лишь яростное сжатие губ. Глаза пленницы цвета темного меда метнули в меня короткий, полный ненависти взгляд, а затем уставились в потолок, словно призывая в свидетели своих богов.

Меня это начало слегка подбешивать. Мы теряли время, а я хотел спать. Адаптация к миру отнимала силы, и каждая минута бесполезного стояния над голой террористкой казалась мне личным оскорблением.

Я тяжело вздохнул и принял решение. Не самое элегантное, не самое благородное, но чертовски эффективное в девяти случаях из десяти. Особенно когда имеешь дело с кем-то, кто явно не ожидает подобного поворота.

— Ладно, хватит этой балаганщины, — проворчал я и принялся расстегивать ремень на своих штанах.

Со стороны это, наверное, выглядело более чем странно. Наталья оторвалась от своей пленницы и уставилась на меня с таким выражением лица, будто я только что объявил о намерении станцевать на столе голым.

— Ты что собрался делать?!!! — ее голос сорвался на фальцет, в нем смешались ужас, недоумение и чистейшее возмущение.

— Трахну ее, — невозмутимо констатировал я, стягивая грубые походные штаны. — Все равно ничего путного не скажет. А я, между прочим, бабу хочу, сил нет. Дорога, нервы, все дела.

— Но так нельзя! Я не позволю! — Наталья резко вскочила, буквально заслонив собой пленницу, словно наседка цыпленка. Ее щеки пылали. — Она, вон, сейчас нам все расскажет! Я почти добилась своего!

— Не верю, — флегматично ответил я, стоя посреди купе в своих темных, но очень красивых труселях. Подарок третьей жены, если что — эксклюзив. — Сразу и расскажет. Или нет. Зато я хоть развлекусь, прежде чем ты ее убьешь. Или она сама себя. И посмотри на нее, — я кивнул в сторону пленницы. — Она же ничего не знает. Обычная пешка. Мозги промыты, в голове — ветер да молитвы. Какой смысл с ней церемониться?

Мы не сговаривались, но у нас с Натальей получилась идеальная сценка «плохой и хороший жандарм». Правда, игра была, на мой взгляд, на троечку с минусом. Я переигрывал, а она выглядела слишком искренней в своем возмущении. Но, черт возьми, сработало!

Пленница, которая секунду назад смотрела на Наталью как на своего единственного защитника, теперь перевела на меня широко раскрытые глаза. В них был не просто страх, а какое-то животное, первобытное оцепенение. Ее взгляд скользнул с моего лица вниз, туда, где я уже взялся за пояс своих трусов, и в ее глазах что-то надломилось.

Либо она чересчур впечатлилась нашим дуэтом, либо, что более вероятно, ее шокировали мои внушительные габариты, которые уже начали проступать сквозь ткань. В любом случае, ее фанатичная решимость дала трещину.

Она издала странный, сдавленный звук, не то вой, не то стон, полный отчаяния и ужаса. И в этот же миг ее пальцы, скрученные за спиной, сделали неуловимо быстрый, сложный жест. Это было так быстро, что обычный глаз бы и не заметил. Но я — заметил.

Прозрачное стекло в окне нашего купе не зазвенело, а просто… взорвалось внутрь. Оно рассыпалось на тысячи мелких, острых осколков, которые, сверкнув в неярком свете, осыпались на пол и на диваны с тихим, зловещим шелестом. Одновременно с этим пленница, все еще сидящая со связанными ногами и руками, оттолкнулась пятками от пола с нечеловеческой силой. Ее тело, гибкое как у кошки, изогнулось, и она, словно выпущенная из катапульты, вылетела в черный провал ночи, в пронзительный ветер, свистящий за окном.

Все произошло за долю секунды. Одна секунда — она здесь, связанная и, казалось бы, беспомощная. Следующая — и в проеме окна зияет черная дыра, а в купе летят брызги стекла и врывается ледяной, пронизывающий ветер.

Я спокойно натянул штаны и застегнул ремень.

— Не получилось, — констатировал я с легким разочарованием. — Сильно она, однако, прыгучая. И теперь интересно — отморозит она свой голый зад или нет? Ночь-то не самая теплая.

— Тебя только это волнует⁈ — Наталья все еще стояла в ступоре, глядя на пустое место на полу и на разбитое окно. Ее лицо выражало целую бурю эмоций: ярость, досаду, недоумение и снова ярость. — Она сбежала! Она была нашим ключом! Она могла все рассказать!

— Ага, — кивнул я, подходя к зияющему окну. — Могла. Но не стала. Предпочитаю иметь дело с фактами, а не с гипотетическими возможностями. Факт первый — на нас было покушение. Факт второй — убийца был не один, его подстраховали, вложив в него, а точнее, в нее какую-то хитрую магию освобождения. Иначе она фиг бы смогла сбежать. Факт третий — теперь они знают, что простым стилетом меня не взять. Будут готовиться лучше. И еще — не прошло и суток, как я у вас появился, и за мной пришли. Вот и думай, где у вас протекает и кто мог меня сдать. Так-то меня, — я повернулся к ней, — постоянно пытаются убить. Уже привык. Это как хронический насморк — неприятно, но жить не мешает.

Ветер снаружи завывал, врываясь в купе и заставляя Наталью ежиться от холода. Я вздохнул, поднял руку и провел ею по краю оконного проема. Воздух перед отверстием задрожал, сгустился, превратившись в матовую, едва видимую преграду. Вой ветра стих, превратившись в отдаленный, едва слышный гул. Щит ветра — простенькое, но эффективное плетение. Дуть перестало.

— Давай спать дальше, — сказал я, плюхаясь обратно на свой диван. — А то через пару часов вставать уже. Ехать, кстати, недалеко. И мне надо выспаться.

Наталья какое-то время молча смотрела на меня, потом на запечатанное окно, потом снова на меня. Казалось, она собирается сказать что-то резкое, обвиняющее. Но вместо этого она лишь тяжело выдохнула, и вся ее энергия, все напряжение словно вышли из нее с этим звуком. Профессионал в ней понимал — инцидент исчерпан. Пленница утеряна, следа нет, продолжать сейчас — только нервы мотать.

— Ты невыносим, — тихо, но с убежденностью произнесла она, забираясь под свое одеяло и поворачиваясь ко мне спиной.

— Знаю, — честно ответил я, укладываясь поудобнее. — Мне часто об этом говорят. Обычно перед тем, как попытаться меня убить или женить на себе. Что, в принципе, одно и то же.

Я закрыл глаза, отсекая и ледяную ночь за окном, и возмущенное сопение графини, и сам факт недавнего покушения. Оно было уже в прошлом. А в прошлом нужно оставлять только уроки, а не переживания. Урок я усвоил: враги здесь действуют тоньше, чем я предполагал. И используют весьма… странных исполнителей.

Мысль о том, куда и в каком виде приземлилась та девушка, мелькнула и ушла. Ее проблемы меня больше не волновали.

Мои же были куда проще — выспаться перед встречей с Костромой, богами и новыми попытками отправить меня на тот свет. Я погрузился в сон с легкой улыбкой на лице. Путешествие становилось все интереснее.