— Юлия, я ведь знаю, что у тебя есть близкий человек, — мягко сказал он. — Поверь, я никогда не сделал бы ничего, что поставило бы тебя перед мучительным выбором. Ты слишком мне дорога. То, что только что произошло, было дружеским жестом, о последствиях которого я, признаюсь, не подумал. Это было неправильно: я подошел слишком близко. Прости.

Юлия ему поверила. Возможно, просто потому, что ей очень хотелось поверить.

— Все правда в порядке. Ничего страшного не случилось. И потом… я и сама это допустила. А ухожу я действительно потому, что уже поздно.

Дамеров улыбнулся ей — тепло, чуть виновато.

— Хорошо. Тогда я тебя провожу.

Когда они остановились у двери, прощаясь, он сказал:

— Можно, я скажу тебе еще кое-что? Надеюсь, ты не поймешь меня неправильно.

— Да, — ответила она, втайне желая, чтобы это оказалось чем-нибудь совершенно безобидным.

— Ничего подобного я больше себе не позволю. Но должен признаться: те несколько секунд были мне приятны.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 36

Он сидит в дюнах и смотрит на море. Оно отступило и рокочет далеко внизу, словно скованное цепями чудовище, готовое вновь погрести сушу под своей тяжестью, едва его отпустят.

Он поднимается и идет вперед. К чудовищу, затаившемуся вдали. К тому самому, что уже дважды сослужило ему службу.

Он думает о двух Джонах.

О мужчинах. О том, что их реакции он почти всегда способен предугадать. Более того, он умеет распознавать и разбирать мужские поступки в ту самую секунду, когда они совершаются. Потому что знает, что движет мужчинами, и нередко сам испытывает то же, что и они. Хотя порой — нет.

Потому что он другой. И знает это. Да, генетически он мужчина. Но более совершенный образец этого вида. Реакцию второго Джона он не смог предвидеть лишь потому, что ничего не знал о его рабской набожности. Но стоило тому начать молиться — и он стал для него открытой книгой.

Он думает о Джейн. О женщинах.

Их гораздо труднее понять. Порой — невозможно. Даже ему.

Вот почему все его прежние попытки оказались столь мало результативными. Усилия, которые он до сих пор прилагал, несоизмеримы с теми скудными итогами, что он получил. Лишь игра, которую он параллельно ведет с полицией, слегка его забавляет.

Но и она не способна перевесить поражение. Нисколько.

Его попытки не дают нужного результата. Все срабатывает не так, как должно. А неудача невозможна. Что-либо идет не так лишь в том случае, если он сам этого хочет. Потому что так необходимо. Потому что этого требует его роль обычного, ничем не примечательного гражданина. Иного быть не может. Иного быть не должно.

Он подходит ближе к воде. Он зол.

Мысль об этой злости лишь сильнее ее раздувает. Доводит его до исступления. Позволяет темной буре беспрепятственно бушевать в его сознании.

Прямо перед ним на влажном песке приподнялся краб, выставив клешни. Он наклоняется, хватает его сзади за панцирь и поднимает. Подносит к самому лицу, вглядывается в глаза на тонких стебельках.

Клешни угрожающе раскрываются и смыкаются.

Он опускает руку, перехватывает обе клешни и резким движением рвет их в стороны. Не удостоив существо больше ни единым взглядом, небрежно швыряет обе части на песок и идет дальше.

У самой кромки воды он останавливается. Так, чтобы море не касалось его обуви. Пока не начинает касаться.

Прилив. Вода возвращается. Скоро она дойдет до деревянных свай.

Следующую попытку придется изменить еще радикальнее. И он уже знает как. Он введет в игру новый элемент — такой, что не только повысит вероятность успеха, но и с беспощадной наглядностью продемонстрирует полиции его превосходство.

И все же радости он не испытывает. Слишком яростно бушует в нем гнев.

Он запрокидывает голову и смотрит на серые нагромождения облаков. Мысленно меняет их очертания, пока они не превращаются в дьявольские морды.

А затем выкрикивает свою ярость в открытое море. В собственных ушах этот крик звучит как волчий вой.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 37

— Каждый может ошибиться.

Хармсен упрямо смотрел на дорогу.

— Да, разумеется. Но случалось ли вам совершать по-настоящему серьёзные ошибки? Что-то вроде того, что вы раскопали о Дамерове? Ошибки, за которыми тянулись тяжёлые последствия?

Хармсен покосился на него.

— Это не ваше дело.

— А я считаю, моё. Мы всё-таки напарники. И если уж речь зашла о доверии, мне бы хотелось, чтобы впредь вы ставили меня в известность о результатах своих проверок. Особенно если потом мы собираемся допрашивать этого человека. Когда вы вообще успели этим заняться?

— Пока вы разыгрывали душеспасительную сцену с тем несостоявшимся деревенским полицейским. По крайней мере, один из нас в это время был занят делом. А что до информации — не сомневайтесь, всё важное вы узнаете.

Йохен мог бы ответить многое.

Например, что очень удобно самому решать, что важно, а что нет. Или что портить отношения с местными коллегами — не лучшая тактика.

Но он сдержался и сказал только:

— С человеком, который мне не доверяет, работать трудно.

Хармсен промолчал.

— Но работа — не всё. Это вы сами мне сказали. И всё же своё дело я буду делать так хорошо, как только смогу. Даже если вы станете мне мешать.

Это прозвучало жёстко, но Хармсен и бровью не повёл. Только сильнее вдавил педаль газа.

Йохен сжал правую руку в кулак. Хармсен игнорировал его с такой ровной, почти демонстративной невозмутимостью, что это уже граничило с хамством.

Йохена было нелегко вывести из себя. Но если это всё же случалось, ему необходимо было выплеснуть злость.

— Теперь я понимаю, почему вы не хотите говорить о своих ошибках. Потому что и сами начинаете догадываться: сейчас вы опять готовы её совершить. И снова — за чужой счёт.

Пальцы Хармсена так вцепились в руль, что костяшки побелели.

— Закройте свой чёртов рот.

Йохен понял, что продолжать бессмысленно. От Хармсена он ничего не добьётся.

Он смотрел в окно и пытался понять, куда они едут. Вернее, куда несутся. Во всяком случае, это была не дорога к оперативному штабу, а выезд из Норддорфа.

Если Хармсен и теперь поставит меня перед фактом, я всё-таки позвоню во Фленсбург.

Примерно в двух километрах за окраиной Хармсен свернул с шоссе на песчаную стоянку, резко затормозил и заглушил двигатель.

Распахнув дверцу, он вышел из машины, не сказав ни слова о том, что собирается делать. Сделал два шага, сунул руки в карманы куртки и замер.

Через некоторое время Йохен тоже выбрался наружу.

— Что мы здесь делаем?

Хармсен ответил не сразу. Его голос прозвучал тихо — и от этого особенно опасно.

— Значит, вы и впрямь хотите это знать?

Йохен нахмурился.

— Что именно?

— Хотите услышать мою исповедь. Вам не терпится узнать, какие ошибки я совершал, — разумеется, исключительно для того, чтобы убедиться, что я вам доверяю.

С каждым словом он говорил всё громче.

— Что ж, Дидрихсен, тогда слушайте внимательно. История занятная. Должна удовлетворить ваше любопытство.

— Это вовсе не из любопытства…

Хармсен оборвал его резким взглядом и коротким жестом руки.

— Я сказал: слушайте. То есть откройте уши и держите рот закрытым. Ясно?

Йохен скрестил руки на груди.

Это в последний раз, — поклялся он себе. Последний раз я позволяю этому ублюдку так с собой обращаться.

— Это было шесть лет назад, — начал Хармсен. — Тогда я ещё служил в Ганновере. Серия убийств. Этот тип убил четырёх женщин. Все как на подбор: тёмноволосые, стройные, красивые. Он насиловал их, а потом вспарывал от пупка до подбородка.

— Мы довольно быстро вышли на горячий след, который привёл к сыну одного депутата ландтага. Его видели на двух местах преступления. Оба свидетеля уверенно опознали его на очной ставке. Алиби на время убийств у него были тоньше папиросной бумаги. Любой дурак понял бы, что это враньё.

— Я допрашивал его. Я знал, что это он. И всё же обходился с ним как в лайковых перчатках — потому что мне заранее дали понять: дело крайне щекотливое, действовать надо предельно осторожно.

Хармсен замолчал. Йохен чувствовал, как тяжело ему даются воспоминания.

— В какой-то момент дверь допросной распахнулась, и внутрь влетел мой начальник — вместе с господином депутатом и двумя адвокатами. Эту мелкую мразь отпустили. Проходя мимо, он рассмеялся мне в лицо.

— Меня немедленно отстранили от дела. А когда вся эта свора наконец убралась, начальник сказал, что не мог поступить иначе: иначе слетела бы не только моя голова, но и его.

Хармсен снова умолк.

Йохену казалось, что нужно что-то сказать, но, прежде чем он успел подобрать слова, Хармсен продолжил:

— Некоторое время я просто бесцельно колесил по городу. Потом зашёл в бар и выпил несколько кружек пива. Под вечер поехал домой. К жене. И к нашему четырёхлетнему сыну.

Сын.

То, как Хармсен произнёс это слово, заставило Йохена внутренне сжаться.

— Эта мразь уже побывала у меня дома. Сразу после того, как нам пришлось его отпустить. Наверное, хотел наглядно показать мне моё бессилие. Он несколько раз изнасиловал мою жену и едва не задушил её. Видимо, решил, что она мертва. Когда я вошёл в дом, я подумал то же самое.

Снова пауза. Десять секунд. Пятнадцать.

Йохен не решался даже пошевелиться.

— Нашего сына он запер в соседней комнате. Всё это время мальчик кричал не переставая. Только после того, как врач скорой сделал ему укол успокоительного, он затих. На следующий день начал кричать снова. Он никому не позволял к себе прикоснуться. Даже мне.

Хармсен достал из кармана сигареты и закурил.

— Подозреваемого видели. Не моя жена — на нём была маска, — но его заметили на нашей улице именно в то время, когда всё произошло. И у него опять нашлось алиби. На этот раз его прикрыла мать. Взяли его только после того, как он убил ещё двух женщин.

Хармсен повернулся к Йохену и посмотрел прямо на него. Лицо его казалось ещё жёстче и резче, чем обычно.

— С тех пор я никому не позволяю осаживать меня, если у меня есть подозрение. И да — лайковые перчатки я давно снял.

— Если бы тогда я не прогнулся и вёл допрос так, как считал нужным, этот выродок признался бы уже через час. Тогда мой брак не распался бы: жена так и не смогла простить мне, что я отпустил его. И мой сын…

Он покачал головой, не договорив.

Прежде чем Йохен успел произнести хоть слово, Хармсен поднял руку.

— Ни слова. И даже не вздумайте угощать меня идиотскими псевдо-сочувственными банальностями. Вы хотели узнать, какие ошибки я совершил, — вот и узнали. Возможно, с моей стороны было глупо вам это рассказывать, но теперь уже всё равно. И в любом случае я не желаю слышать от вас по этому поводу ни слова. Ни сейчас, ни потом. Ясно?

— Мне бесконечно жаль, что вам пришлось через это пройти.

Йохен проигнорировал запрет Хармсена. Он не мог иначе. Если я промолчу сейчас, то, скорее всего, уже никогда этого не скажу.

— Я не могу и не хочу даже представлять, насколько это было страшно. Но даже если вы сейчас ударите меня, я всё равно должен это сказать. Теперь я понимаю ваши мотивы куда лучше, чем раньше. Но это не даёт вам права заставлять невиновных расплачиваться за то, что вам причинил другой человек.

— У меня такое чувство, что Михаэль Альтмайер для вас — замена тому, кого вы тогда упустили. Вы не смотрите ни влево ни вправо, отметаете все остальные версии — лишь бы прижать Альтмайера. И, похоже, даже не допускаете мысли, что можете ошибаться, что Альтмайер может оказаться невиновным.

Они долго смотрели друг на друга не шевелясь.

Потом Хармсен резко отвернулся и открыл водительскую дверцу.

— Альтмайер не невиновен.

Йохен ещё некоторое время стоял на месте.

Ему нужно было хоть как-то упорядочить вопросы, вихрем носившиеся в голове. Почему никто из коллег во Фленсбурге не знал об этой трагедии? Почему Хармсен рассказал об этом именно ему — человеку, которого знал всего несколько дней? И если уж он доверил ему такую болезненную часть своего прошлого, почему всё равно умолчал о том последнем деле, которое с треском провалилось? Хотя Йохен спросил об этом прямо.

Он подошёл к машине и сел внутрь.

Когда Хармсен снова тронулся с места, Йохен понял: этот человек по-прежнему оставался для него загадкой.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 38

Когда Юлия вернулась домой, в прихожей ее уже ждал Михаэль. Он шагнул ей навстречу, едва она переступила порог.

— Слава богу, ты пришла. Где ты так долго была? Я себе места не находил.

— Вот как? И с чего бы это? — холодно отозвалась она.

Ее до сих пор не отпускало раздражение после дурацкого разговора Михаэля с Андреасом — особенно теперь, после времени, проведенного с Дамеровым, который никогда не позволил бы себе говорить о женщине в таком тоне.

— Уже темнеет, а этот псих где-то рядом бродит и убивает женщин.

— И мужчин тоже, — заметила Юлия, переводя взгляд на Мартину, спускавшуюся по лестнице.

— Что? Так и не распаковалась или уже снова собралась?

Мартина метнула в нее недобрый взгляд и, не сказав ни слова, прошла на кухню.

— Вы и Мартину успели посвятить в свои фантазии насчет обмена партнерами, раз она даже говорить перестала?

Михаэль заметно смутился.

— Юлия, перестань. Все было не так. Ты ведь знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понимать: такие разговоры совсем не в моем духе.

Она кивнула.

— Вот именно. Поэтому все это еще хуже.

Юлия уже хотела проскользнуть мимо него и подняться наверх, когда в дверь позвонили.

— Я открою, — сказала она, оборачиваясь.

Почти с надеждой подумала, что на пороге может стоять Хармсен. Сейчас она была в таком настроении, что с удовольствием сказала бы этому надутому холерику все, что о нем думает. Но это оказался не Хармсен, а Меннинг.