Короткий безрадостный смешок.

— А ещё добавила: впереди долгая работа. Что ж, Джо. Мне стоило уточнить, что́ именно ты имела в виду.

Я открываю рот, но он не даёт вставить ни слова.

— Ты лгала мне, когда с памятью было всё в порядке. В самом главном. Хотя — кто знает. Может, и сейчас ломаешь комедию. Тогда не трудись. Хочешь от меня избавиться — скажи.

Он соскальзывает со стула и молча протягивает руку. Хочет телефон. Я отдаю.

В тот же миг нож возвращается — длинный, сияющий, острый. Не только в голове. Он рядом, наяву. Пять шагов — и можно выдернуть его из деревянного блока. Тридцать сантиметров японской стали. Вогнать незнакомцу в тело.

Я невольно пячусь к двери. Эрик обречённо качает головой.

— Нет. Я тебе ничего не сделаю. По-прежнему. Может, когда-нибудь ты в это поверишь.

Убирает смартфон в карман куртки. Бессильно разводит руками.

— Хочешь бежать — беги. Хочешь полицию — зови. А я заскочу в офис, там сменная одежда.

Окидывает себя взглядом.

— Мне нечего надеть. Даже бельё кончилось. Потом заеду в магазин, это займёт пару часов. Если к моему возвращению ты ещё здесь — буду счастлив.

Пауза.

— А если нет…

Шаг ко мне. Бережный. Ладонь скользит по щеке.

— Прощай, Джоанна.

Он уходит, не заперев дверь. Мой телефон тоже оставляет. Я подключаю его к зарядке и включаю.

Семь пропущенных. Едва аккумулятор оживает, прослушиваю голосовую почту.

Пять сообщений от Мануэля — каждое злее предыдущего. Почему я не являюсь в студию, если сама назначаю встречи? Неужели мне невдомёк, какой урон наносит его делу — и прежде всего репутации — то, что клиенты приходят впустую?

Два последних — от Дарьи, ассистентки Мануэля. Совсем другой тон, встревоженный: всё ли со мной в порядке? На меня это непохоже.

Перезваниваю не ему — ей. Говорю, что проснулась с чудовищной головной болью, такой, что не смогла ни встать, ни набрать номер.

— Сейчас лучше? — спрашивает Дарья.

— Да. Передай Мануэлю — мне очень жаль. Завтра буду на месте.

Следующие два часа я переворачиваю дом вверх дном, выискивая хоть одно свидетельство, что живу здесь не одна.

На телефоне ни одной эсэмэски от Эрика. На компьютере ни одного письма. Ни единой фотографии — ни на одном устройстве, ни на одной карте памяти. Никаких следов Антигуа.

Зато — добрых полсотни снимков Мэтью. На поло. За штурвалом проклятой яхты. Посреди водного пространства, которое он величает бассейном. Неизменно скалящийся, неизменно загорелый.

Руки тянутся всё стереть, но я сдерживаюсь. Память — зыбкая почва. Нельзя уничтожать то, что потом, быть может, тоже сотрётся из головы.

Перерыв все комнаты, я обливаюсь по́том. Улов ничтожен: три предмета неизвестного происхождения.

Под кроватью — зелёный USB-кабель для зарядки. Я им не пользовалась и тем более не покупала. В ящике комода — мужская расчёска, чёрная, узкая, перед длинными волосами безнадёжно капитулирующая. В углу подвала — скомканная серая футболка в пятнах машинного масла. Не мой размер, не мой стиль.

Ничего неопровержимого. Могло остаться от прежних жильцов. Вот только дом я приняла без мебели, так что к кабелю и расчёске эта версия неприменима.

Взгляд на кухонные часы. Сколько бы дел Эрик ни запланировал, он будет торопиться. До его возвращения я хочу успеть в душ и переодеться.

Глаза цепляются за подставку. Я вытягиваю тот самый нож — единственный, о котором не получается не думать. Лезвие мерцает матово. Маняще.

Рождается мысль, в которой есть логика — и которая настолько страшна, что я едва решаюсь её впустить.

Систематизированная амнезия, по словам доктора Шаттауэра, предполагает травму. Скорее всего связанную с тем, кого сознание стремится вычеркнуть.

Этот нож, не дающий покоя, — что, если Эрик угрожал мне им? Или ранил? Или приставлял к горлу, пока мы занимались любовью, потому что чужой страх его заводит?

Пытаюсь нащупать воспоминание. Вырвать силой. Пусто.

Задвигаю нож в подставку, взбегаю по лестнице, влетаю в спальню. Раздеваюсь до белья и осматриваю тело. Порезы. Шрамы.

Ничего. Синяки — на плече, два на левом бедре. Ссадина на правом колене.

Откуда — понятия не имею. Скорее всего, следы вчерашней возни и попыток сбежать.

Быстрый взгляд в окно. Серебристого «Ауди» не видать.

Обычно горячие струи безотказно приводят мысли в порядок, но «обычно» упразднили ещё вчера. Не проходит двух минут, как голова раскалывается, будто подступает грипп. Только этого не хватало. Стоило один раз соврать про пропущенные встречи — и тело решило подогнать реальность под ложь.

Глубокий вдох. Единственный его итог — накатывает тошнота.

Стремительно.

Неудержимо.

Мир гаснет.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 12

Штаб-квартира Gabor Energy Engineering стоит в нескольких километрах за городской чертой. Еду неполных полчаса. Современная восьмиэтажная громада вырастает будто из-под земли. Пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь о дороге — бесполезно. Все мысли заняты Джоанной. Только ею.

Пропуск поднимает шлагбаум подземной парковки. Заглушить мотор, десять метров до лифта, карточка к считывателю, четвёртый этаж. Рутина. Была бы — не будь этого хаоса в голове.

Двери лифта разъезжаются, и прямо на меня выходит Надин. Как назло.

Останавливается. Приподнимает бровь.

— Привет, Эрик. Всё нормально?

— Вполне. Нужно было срочно уладить кое-что.

— Проблемы?

— Нет.

По крайней мере, не такие, которыми делятся с бывшей.

Вижу — не верит. Но допытываться не стала.

— Тебя просили зайти к шефу. Сразу, как появишься.

Ханс-Петер Гайгер — директор по IT, оргструктуре и бухучёту. Человек покладистый. Но после вчерашнего кошмара я невольно гадаю: чего ему от меня понадо…

— «Крёстный отец», — обрывает Надин.

Наше внутреннее прозвище владельца и верховного шефа G.E.E.

— Габор?

Под ложечкой тянет. Разговоры с Габором имеют обыкновение заворачивать туда, куда мне совсем не хочется. Трудный человек со странными повадками.

— Знаешь, зачем?

Пожатие плечами.

— Без понятия. Шультхайс набирала тебя около десяти. Не дозвонилась — позвонила мне. Я сказала, что тебя ещё нет.

Все по-прежнему обращаются к Надин, стоит мне не снять трубку. Потому что она секретарь отдела — или потому что мы слишком долго были парой?

— Через пять минут перезвонила, — продолжает Надин. — Велела передать: явиться к Габору. Немедленно.

Немедленно.

Тяжесть в животе нарастает. Из-за опоздания? Вряд ли. У него сотня с лишним сотрудников, такими мелочами он не занимается. Значит, что-то другое.

В кабинете достаю из шкафа маленький чемоданчик — «тревожный запас», всегда наготове на случай срочной командировки: туалетные принадлежности, свежее бельё, носки. На плечиках — запасная рубашка.

В соседней туалетной комнате привожу себя в порядок, переодеваюсь. Двадцать минут спустя поднимаюсь на восьмой этаж.

В приёмной Ева Шультхайс окидывает меня взглядом, каким встречают человека, испортившего ей день.

— Наконец-то. Придётся подождать. У шефа посетитель.

— Разумеется.

Ссориться с секретаршей Габора — себе дороже.

Снимает трубку, докладывает обо мне, кивком указывает на два кожаных кресла у дальней стены.

— Присядьте.

Опускаюсь в кресло. Наблюдаю, как она сосредоточенно колотит по клавиатуре с видом человека, вершащего судьбы.

Что происходит с моей жизнью?

Два месяца не могу отделаться от ощущения: Габор целенаправленно задвигает меня в тень. А о том, что меня отстранили от крупнейшего контракта, я узнал по чистой случайности.

У Габора завис личный ноутбук. Вместо того чтобы вызвать кого-то из первой линии поддержки, он послал за мной — начальником IT-отдела. Неисправность оказалась пустяковой: сбой энергосбережения погасил экран.

Открытое письмо я увидел на считаные секунды — Габор тут же свернул окно. Но и этого хватило.

Отправитель — загадочные инициалы HvR. Тема: «Закрытие „Феникс"». Текст короткий:

Центральный вокзал Мюнхена, 18 октября. 13:10. Детали следуют. Договорная база: минимум 100. Жду подтверждения до 15 сентября.

Восемнадцатое октября. Мой день рождения.

Я тогда пошутил: мол, уж не кодовое ли название подарка для меня? По лицу Габора понял мгновенно — мимо. Ему было откровенно не по себе.

Объяснение напрашивалось одно: меня намеренно держат за бортом. А что речь о сделке — сомнений не оставалось. При договорной базе в сто установок — крупнейшей за всю историю G.E.E.

Обычно я участвую в каждом серьёзном контракте: масштабный проект неизбежно выдвигает новые требования к инфраструктуре. Но здесь меня не сочли нужным даже уведомить.

Телефонный звонок. Почти одновременно распахивается дверь кабинета, и оттуда выходит мужчина — глубоко за восемьдесят. Седые, ещё густые волосы уложены на пробор с аптечной точностью. Тёмный костюм безукоризнен — ручная работа. На согнутой правой руке трость тёмного дерева.

Его взгляд скользит по мне так, как скользит по предмету обстановки.

Обозначив лёгкий поклон в сторону секретарши, старик проходит мимо и исчезает за дверью.

Оборачиваюсь. Шультхайс кладёт трубку.

— Можете войти.

Несколько шагов — и я в кабинете.

Наружная стена — сплошное стекло: за ним панорама подступающего леса. В центре комнаты шесть чёрных кожаных стульев вокруг стола тёмного дерева.

Габор за массивным письменным столом. Перед ним раскрытый ноутбук. Улыбается открыто, почти радушно.

— Эрик! Рад вас видеть.

Поднимается, выходит навстречу.

Непривычно. Тревога поднимается на ступень.

— Прошу, присаживайтесь.

Жест в сторону кресел. Выбираю ближайший стул.

Габор садится напротив, закидывает ногу на ногу. Смотрит — дружелюбно, но с прищуром. Подбирает слова.

Молчание начинает давить. Наконец он выпрямляется, кладёт предплечья на стол.

— Эрик, вы знаете мою философию. Люди, которые работают на меня, — нечто большее, чем строчка в платёжной ведомости. Мне важно, чтобы каждому жилось хорошо. Это не альтруизм в чистом виде: довольный человек работает лучше и — что важнее — охотнее.

Пауза. Изучающий взгляд.

Киваю. Не знаю, что ещё делать. Сейчас будет удар?

— Скажу прямо. Сегодня утром из лондонского аэропорта позвонил Морбах. Он был весьма встревожен тем, что произошло вчера вечером у вас дома.

Бернхард. Вынес мою личную жизнь Габору. Это не имеет к фирме ни малейшего отношения.

— Вот оно что. — Стараюсь звучать небрежно, хотя внутри всё рвётся вскочить. — Моя спутница, Йо, была вчера немного не в себе. Ничего серьёзного. Ей уже лучше.

Молчит. Потом:

— Рад слышать. Но по телефону картина была иной. Морбах говорит, ваша подруга пыталась убежать от вас в одном халате. И якобы не узнала вас.

Бернхард, чёртов ублюдок.

— Повторюсь: Йо была слегка растеряна. Уже прошло. Она дома, отдыхает.

— Хорошо. И всё-таки. — Он подаётся вперёд, понижает голос. — Вы руководитель в моей компании. Мне небезразлично, как складывается ваша жизнь за порогом этого здания. Если могу чем-то помочь — скажите. Какого бы свойства ни были трудности.

— Спасибо. Мы справимся.

— Послушайте, а что, если вы возьмёте несколько дней? Спокойно разберётесь во всём, переведёте дух. У вас ведь скоро день рождения? Было бы кстати.

— День рождения… — Не удерживаюсь. — В этот раз, пожалуй, сразу несколько поводов для торжества. Только вот не для меня.

Подозрение крепнет: он хочет убрать меня подальше от подписания контракта и хватается за первый подвернувшийся повод. Использует неделю, чтобы подготовить выходное пособие и подыскать преемника.

— Герр Тибен. — Отеческий тон. — Вы на взводе. Я вижу. Обычно вы держитесь иначе. Знаете что — я просто освобождаю вас на неделю. С полным сохранением жалованья.

— Благодарю, это щедро. Но необходимости нет. Работа мне на пользу. Если буду сидеть дома без дела — сам себя изведу.

— Что ж, Эрик. — Поднимается, одёргивает галстук. Встаю и я. — Передайте привет вашей спутнице, пусть и заочно. А если понадобится помощь — дверь открыта.

— Спасибо. — Пожимаю руку и выхожу.

Вниз.

Если Габор рассчитывает столкнуть меня на запасной путь — он просчитался.

В кабинете вхожу в систему. Почта: запросы на совещания, письма от внешних проектников, коммерческие предложения. Текучка.

Ребята в соседней комнате при деле. Надин — и на том спасибо — не стала при всех выпытывать, зачем вызывал Габор.

Отвечаю на срочное, но сосредоточиться невозможно. Мысли маятником: Габор — Йоанна, Габор — Йоанна. Тянет набрать её номер. Одёргиваю себя.

Решит, что контролирую.

Нужна одежда. Забираю чемоданчик с туалетными принадлежностями и ношеными вещами.

Через час у меня две пары джинсов, три поло, две рубашки. В другом магазине — упаковка трусов и пять пар тёмных носков. На ближайшие дни хватит.

Обратный путь тянется невыносимо. С каждым километром тревога гуще.

Как она? Ещё в доме? Одна — или рядом уже сидят двое полицейских, готовых выяснить, что стоит за историей, которую она им рассказала?

Половина шестого. Паркуюсь рядом с «Гольфом», на ватных ногах бреду к двери.

В прихожей замираю. Вслушиваюсь. Тишина. Только пульс в ушах.

— Йо?

Почему голос такой робкий?

Набираю воздуха:

— Йо! Ты здесь?

Ничего.

Ушла. Всё-таки ушла. Пешком — машина стоит у дома.

Чувство потери растекается по телу, как холод. Будто разом выкачали воздух. Ноги не держат. Хочется лечь прямо тут, на пол, и больше не шевелиться.

Стоп. Второй этаж. Я ещё не проверял. Может, прилегла — после всего, что пережила, она наверняка без сил.