— Качественная работа.

— Что? — Эла оглядывается на меня, не понимая.

— Монтаж. Делал профессионал. Швов нет.

— Господи, Джо! — вырывается громче, чем следовало.

Она вздрагивает. Отшатывается.

— Прости. Но это невыносимо. Ты должна хотя бы допустить — хотя бы на мгновение — что мы не лжём. Нельзя отбрасывать всё подряд только потому, что оно не вписывается в твою версию реальности.

Взгляд возвращается к снимку. Две молодые женщины, коллеги Элы. Мелькает мысль: пусть Джоанна разыщет их, пусть подтвердят — фото настоящее, мы были на том празднике вместе. Но я тут же осекаюсь. Она отметёт и это. Скажет — все в сговоре.

Чёрт.

Но отпуск. Наш отпуск вдвоём. Это она забыть не могла.

— Ты правда не помнишь Антигуа? На твоей камере должны быть десятки снимков.

Губы Джоанны кривятся.

— О да. Непременно.

— Джо, — Эла откладывает ноутбук и поднимается. — Вспомни, через что мы прошли вместе. Разговоры до рассвета — настоящие, живые, после которых засыпаешь под утро. Ты знаешь обо мне то, чего не знает никто. И я о тебе. Неужели ты веришь, что всё это — ложь? Одна сплошная ложь?

Тень сомнения проступает на лице Джоанны. Она опускает глаза.

— Не знаю.

Голос надломился. Агрессия схлынула — осталось тихое, хрупкое. Когда Джоанна поднимает взгляд на Элу, я замечаю влажный блеск.

— Я хотела бы тебе верить. Но тогда придётся поверить и ему. А я не могу. Разве ты не понимаешь?

Обнять. Прижать к себе. Провести ладонью по волосам и сказать, что всё наладится. Желание накрывает волной — едва удаётся устоять.

— Если я и вправду в одночасье забыла человека, с которым живу и которого люблю… это значит, что с моей головой что-то не так.

— Джо, милая…

Эла подступает вплотную. Они смотрят друг другу в глаза. Руки Элы находят руки подруги, обхватывают, удерживают.

— Может, и вправду неладно. Что-то, что пока ещё можно исправить. Но счёт, возможно, идёт на часы. Ты понимаешь, как мне за тебя страшно? По-настоящему страшно.

Нелепо, дико — но я ревную. К Эле. Она сейчас так близко к Джоанне, как мне отчаянно хочется быть самому. Глупец. Как можно думать об этом, когда мир разваливается на куски? Главное — чтобы Джоанна согласилась. А Эла, кажется, почти дотянулась…

— Я… — Джоанна борется с собой.

Сказать, что люблю. Что буду рядом — всегда. Но чутьё удерживает: молчи. Не сейчас. Похоже, она действительно раздумывает.

— Пожалуйста, Джо, — голос Элы мягок, но за мягкостью — сталь. — Дай себя обследовать. Потом делай что хочешь. Я больше не вмешаюсь, клянусь. Только сходи к врачу.

Ещё несколько ударов сердца они молча смотрят друг на друга. Потом Джоанна поворачивается ко мне. Заглядывает в глаза.

Больно. Так смотрят на чужого. На случайного человека, который просит о чём-то нежеланном.

— А вы? Оставите меня в покое, если окажется, что с головой всё в порядке? Уже ради одного этого стоит согласиться.

Я медлю. Мгновение. И киваю.

— Да. Оставлю.

Лишь бы не заметила, что лгу.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 9

Я не подозревала, что у страха столько градаций. Дикий, хлёсткий, звериный ужас — как вчера вечером, когда мне казалось, что незнакомец собирается меня изнасиловать или убить. Это было невыносимо. И всё же легче того, что терзает меня сейчас — ползучий, вкрадчивый страх, затапливающий тело до последней клетки.

За немыслимой ситуацией, в которой я очутилась, кроется нечто серьёзное. Нечто, что не рассосётся, стоит этому мужчине уйти. Теперь уже нет.

Реакция Элы перевернула всё. Свела число объяснений к двум, и оба чудовищны. Либо я больше не в состоянии доверять собственному восприятию, либо лучшая подруга лжёт мне в лицо.

Её ноутбук по-прежнему раскрыт, фотография на весь экран. Незнакомец обнимает за плечи женщину, похожую на меня, — ту, что, вне всяких сомнений, сидела рядом с ним на диване. Вот только моя голова вполне могла быть вмонтирована в снимок. Телосложение женщины приблизительно совпадает, но она сидит — в такой позе пропорции куда труднее оценить. Короткое чёрное платье, какое на ней, найдётся в гардеробе у любой. У меня самой два, едва различимых.

Ловкий выбор, Эла.

— Ну что? — голос непривычно тих, словно она боится меня вспугнуть. — Поедем, а?

Оборачиваюсь к ней. Нет — к ним. Эла и Эрик стоят бок о бок, плечи едва не соприкасаются. Союзники. Одна команда.

— К доктору Дуссману, верно?

Вопрос обращён к Эрику. Тот кивает, открывает рот, но я не даю ему и слова вставить.

— Ни в коем случае. И твой распрекрасный невролог тоже отпадает, Эла. К врачу поеду, но выберу его сама.

Они переглядываются — растерянность пополам со смятением. Как досадно, когда вся подготовительная работа коту под хвост.

— А ты знаешь кого-нибудь, кому доверяешь? — робко осведомляется Эла.

Хватаю ноутбук, сажусь на диван. В сети, браузер открыт. Превосходно.

Запрос «психиатр/невролог» выдаёт шесть результатов поблизости. Выбор падает на доктора Верену Шаттауэр — и не только потому, что фото на сайте внушает доверие, а приём ведётся сегодня утром. Главное: судя по указанным данным, она не работает в больнице Элы.

— Кто одолжит телефон?

Эрик — за последние минуты он не проронил ни слова — перехватывает Элу за руку, когда та тянется отдать свой.

— Мне спокойнее позвонить самому.

Ещё бы.

— Боишься, что вызову полицию?

— Нет, Джо. Боюсь, что наделаешь глупостей.

Садится рядом — слишком близко. Но мне надоело вечно отодвигаться, и это оказывается ошибкой: он принимает мою неподвижность за приглашение и тянется к руке.

Отдёргиваю рывком. Снова обида в его взгляде.

— Прости, — шепчет он.

Достаёт телефон, набирает номер с сайта. Протягивает трубку, лишь когда проходит соединение.

— Приёмная доктора Шаттауэр, добрый день.

— Здравствуйте. — Голос севший, чужой. — Меня зовут Джоанна Берриган. Я никогда у вас не наблюдалась, но мне нужен приём. Срочно. Пожалуйста.

Не понимаю, почему слёзы нахлынули именно сейчас. Совладать с ними не в моих силах.

— Вообще-то мы… — начинает администратор и осекается. — Сможете быть через час? Запишу на экстренный приём.

Дыхание судорожное, рваное.

— Да. Через… час. Хорошо.

— Опишите, пожалуйста, симптомы.

Голос женщины не встревоженный — деловитый. Она терпеливо ждёт, пока я унимаю рыдания. Около полуминуты.

— Рядом с вами кто-нибудь есть? Не могли бы передать трубку — ему или ей?

Ему или ей. Отдаю Эле. Не то чтобы доверяла, но хотя бы знаю.

— Да, — слышу я. — Угу. Моё впечатление? Джоанна сильно растеряна, у неё внезапные… провалы в памяти. Дезориентирована? Нет, пожалуй. Что? Да. Разумеется, сопровожу.

Эла кладёт трубку, возвращает телефон Эрику.

— Поедем на двух машинах. Джоанна решит, с кем. Если затянется — мне рано или поздно придётся лечь, как ни жаль.

Зевает, будто подчёркивая сказанное.

Готова оставить меня с ним наедине. Из-за усталости.

По пути вниз ни единого шанса. Ни у лифта, ни на улице. Они фланкируют меня, держатся на расстоянии вытянутой руки — чтобы перехватить, если рванусь.

— Я еду с Элой.

Маленькая синяя «Хонда» за углом. Вмятину на правом крыле она так и не выправила. Я помню эту вмятину, помню, как она появилась. Помню всё.

Со мной всё в порядке.

Фраза действует как заклинание. Повторяю про себя — снова, снова, снова.

Со мной всё в порядке.

Садясь в машину, краем глаза ловлю жест Эрика — вращательное движение запястьем в сторону Элы. Заблокировать. Не доверяет ни на йоту. Эла нажимает кнопку центрального замка как бы между делом, но видит, что я всё замечаю. И понимает, что я это вижу.

Всю дорогу молчим. «Ауди» маячит в поле зрения — то рядом, то чуть впереди. Серебристый. Неотвязный.

А потом, за считаные минуты до цели, новая мысль — острая, как лезвие.

Что, если движущая сила всего происходящего — не Эрик?

Что, если — Эла?

Она знает меня больше полугода. Прекрасно осведомлена о семейном состоянии. Мы порой говорили о деньгах, и мне известно, что у неё их негусто. Я помню, как Рихард одно время отчаянно искал стартовый капитал для собственного дела. Безуспешно.

Тогда я предложила помощь. Оба отказались. Но, быть может, лишь потому, что целились куда выше?

Эрик мог оказаться наёмным актёром — Элой нанятым и проинструктированным. Тогда и его «слёзы» всякий раз, когда я его отвергаю, получили бы объяснение. Техника. Ремесло.

Беда в том, что подобная история звучит чистым безумием, стоит пересказать её врачу.

Эла заглушила мотор.

— Всё в порядке, Джо?

Киваю. Тянусь к дверце — заперто. Бью по ней с яростью, которая пугает меня саму. Костяшками правой — по металлу, снова и снова. Больно. Остановиться невозможно.

— Что ты делаешь?!

Эла перехватывает мои запястья, стискивает.

— Джо! Прекрати!

Тыльная сторона ладони пульсирует, горит. Хочется биться головой о дверцу — порыв почти непреодолимый. Несколько глубоких вдохов — и он отпускает.

Выражение глаз Элы говорит яснее любых слов.

— Отвези меня к врачу. Быстро.

В приёмной тихо. Пожилая женщина, молодой мужчина. Мы трое.

Эрик улаживает с администратором вопрос оплаты: у него мой паспорт, страховая карточка. Все документы, в которых я так нуждаюсь, — у него.

Пожилую женщину вскоре вызывают. Готовлюсь ждать — мы приехали раньше. Но лучше здесь, чем в квартире Элы.

На безупречно чистом мраморном полу одна-единственная тёмная точка. Впиваюсь в неё взглядом. Считаю вдохи. Запястье ноет всё сильнее, скорее всего уже припухло.

И самое непостижимое: боль приносит облегчение. Она ощущается правильной.

Сжимаю правую руку в кулак. Боль выпускает новые шипы. Если не остерегусь — расхохочусь.

Хоть бы эта женщина знала своё дело.

На мой взгляд, доктору Верене Шаттауэр под шестьдесят. С порога она решительно пресекает попытки Эрика и Элы пройти со мной в кабинет. Мне она нравится сразу.

Изложить всё, что случилось со вчерашнего вечера, оказывается нетрудно. Господи — моя жизнь сошла с рельсов меньше суток назад.

Я честна, насколько могу. Умалчиваю лишь об эпизоде в машине — о подспудной тяге причинять себе боль.

— Он не отступается. А теперь и лучшая подруга на его стороне. Хотя в моём доме нет ни единой вещи, которая принадлежала бы ему. Ни книги. Ни рубашки. Даже зубной щётки. Но он это игнорирует — и она тоже.

Врач слушает серьёзно. Пометки в блокноте, но главное — внимание. Почти осязаемое.

— Это словно стоишь перед красной стеной, а все вокруг твердят, что она синяя. Я могу стараться изо всех сил — для меня стена красная. Никакого другого цвета. Я это знаю, но доказать не в состоянии. Да и как?

Шаттауэр кивает.

— Я прекрасно вас понимаю. Давайте подытожим: вы утверждаете, что помните всё — и недавнее, и давнее — за единственным исключением: этого мужчины по имени Эрик.

— Именно.

И тут я осознаю, как это звучит.

— Если он говорит правду, значит, я больна. Других объяснений нет…

Слова спотыкаются, наскакивают друг на друга.

— Вовсе не обязательно. — Она складывает кончики пальцев домиком. — Нам предстоит вас обследовать, но поверьте: у описанного вами феномена существуют иные объяснения.

Пауза. Задумчивый взгляд.

— Систематизированная амнезия, к примеру. Потеря памяти, ограниченная строго определёнными областями. В том числе — при определённых обстоятельствах — определёнными людьми.

Заметив, что я готова засыпать её вопросами, останавливает жестом.

— Это не означает, что диагноз относится к вам. Одна из возможностей, не более. Для начала исключим физические причины.

Придвигает ежедневник, перелистывает.

— На четверг предложу ЭЭГ здесь, в клинике. Плюс направление на КТ головного мозга.

Должно быть, заметила, как я вздрогнула.

— Хотя, признаться, не думаю, что у вашей проблемы органическая природа, — торопливо добавляет она.

Систематизированная амнезия. Память берёт и вычёркивает кусок? Просто так?

Переспрашиваю. Шаттауэр качает головой.

— Нет, не просто так. Должен быть пусковой механизм. Крайне травмирующее событие, которое ассоциируется с определённым предметом или человеком.

Во рту так сухо, что приходится дважды разлеплять губы.

— То есть я вытеснила существование Эрика… потому что он меня травмировал?

Шаттауэр энергично мотает головой.

— Я этого не говорила. Одна из версий, которую необходимо проверить. Я с удовольствием помогу, если согласны.

Мысль о том, что мозг вычеркнул Эрика, чтобы оградить себя от чего-то чудовищного, вдруг кажется убедительнее всего остального. Тогда поведение Элы обрело бы смысл. И его — тоже, если вдуматься. То, как он смотрит на меня и тут же отводит глаза, как хлопочет… вполне может оказаться нечистой совестью. Плюс вспышки несдержанности, то и дело прорывающиеся наружу…

— Согласны на ЭЭГ в четверг?

Шаттауэр возвращает меня к действительности.

— Да. Конечно.

Пожимаю ей руку и выхожу. В приёмной один Эрик. Увидев меня, вскакивает.

— Эла уехала. Еле держалась на ногах, я сказал — езжай. Позвонит после обеда.

И снова этот взгляд — ищущий, испытующий. Виноватый? Вполне вероятно.

— Разговор прошёл хорошо?

Улыбаюсь — или изображаю нечто похожее.

— О да.

Шаттауэр выходит следом, встаёт между нами. Окидывает его внимательным взглядом, поворачивается ко мне.

— Если хотите, я устрою вас на ближайшие дни в частную клинику. Покой, уход. Иногда одно это помогает.

Полчаса назад я бы всерьёз задумалась.

— Нет. Хочу домой. Вы записали мои данные?