Прошлое и настоящее могут сосуществовать, даже если на первый взгляд кажутся несовместимыми.

А люди? Отношения? С ними так бывает?

Мне трудно побороть желание притянуть Джоанну еще ближе. Ощутить на себе еще больше ее обнаженной кожи. И все же, наверное, даже этого было бы мало.

Теперь, когда она, несмотря на опасность, сама решила остаться со мной, когда на миг проступила прежняя Джоанна — моя Джоанна, — вместе с этим во мне вспыхнула надежда: может быть, для нас еще не все потеряно.

Как мало, оказывается, нужно человеку для счастья. Хотя бы на одно мгновение.

Но тут же возникает и другое чувство. Пока смутное, едва различимое, и все же достаточное, чтобы омрачить этот чудесный миг. Я сопротивляюсь, не позволяю ему оформиться в ясную мысль, но тщетно.

Что, если эта короткая вспышка в памяти Джоанны была не началом возвращения, а последней судорогой перед тем, как наше общее прошлое окончательно провалится в черную пустоту?

Что, если уже через час она снова бросится на меня как безумная и, не колеблясь, вонзит что-нибудь острое в сердце, которое только что ласкала?

Нет. Что бы с ней ни происходило, это отступает. Слабеет.

Сейчас Джоанне грозит опасность — и грозит из-за меня. Если бы она не была рядом, Габор и его люди не охотились бы за ней. Она это знает. И все равно упустила единственный шанс уехать из страны.

Какие еще доказательства мне нужны, чтобы поверить: моя Джоанна возвращается ко мне?

То, что только что произошло между нами, было таким же волнующим, как всегда с ней, и в то же время совсем иным. Мне казалось, будто она изучает меня с любопытством и одновременно безошибочно знает, что мне нравится.

С одной стороны, она отдавалась с той доверчивой свободой, какая возможна лишь рядом с близким человеком. С другой — словно следила за каждым моим откликом, за каждой реакцией на ее тело, на каждое движение.

Я снова вижу ее под собой: закрытые глаза, бедра, подающиеся мне навстречу, ладони на моей талии, будто направляющие меня.

Я чувствую, как тело отзывается на эти воспоминания, и мне, как ни нелепо, становится почти неловко при мысли, что Джоанна может это заметить. Не хочу, чтобы она сочла меня ненасытным.

Она ведь почти меня не знает. Пока не знает. Но я надеюсь, скоро это изменится.

Глаза Джоанны закрыты, на мое движение она не откликается. Неужели и правда снова уснула, несмотря на все часы, которые мы уже проспали днем? Или лишь притворяется, потому что хочет побыть в тишине, подумать, попытаться вспомнить?

Я снова поднимаю взгляд к потолку — и неожиданно думаю о Надин. Не хочу этого. Словно она вторгается в пространство, которое сейчас существует только для нас двоих.

Невероятно, что она мертва. Мне до сих пор трудно в это поверить.

И это снова напоминает мне: все происходящее — не голливудский фильм. Это жизнь.

— Тебе так же хорошо, как и мне? — тихо спрашивает Джоанна и вновь начинает гладить меня по груди.

— Да, я… — начинаю я. — Я так рад, что ты хотя бы немного меня вспомнила. И мне бесконечно дорог этот момент.

Наши взгляды встречаются. В эту секунду я ощущаю любовь к этой женщине как теплый поток, разливающийся по всему телу. Я не могу удержаться и притягиваю ее ближе. Еще ближе.

Она оказывается на мне; ее волосы касаются моего лица, губы так близко к моим, что достаточно едва заметного движения — и наши приоткрытые губы соприкасаются.

Так нежно, что это больше похоже на предчувствие поцелуя, чем на сам поцелуй.

Я пью ее дыхание, становлюсь к ней еще ближе, словно растворяюсь в ней. Мои ладони скользят вниз вдоль ее позвоночника, ложатся на ягодицы, мягко притягивают ее бедра к моим.

Джоанна отвечает тем же, подается навстречу. Возбуждение почти лишает меня рассудка. Я начинаю двигаться медленно, размеренно и почти не замечаю того мгновения, когда вхожу в нее, удерживая в руках, пока она, застонав, выгибается.

А потом не остается ничего, кроме движения и чувства. Кроме медленного, сладкого растворения друг в друге.

Спустя какое-то время Джоанна, обессиленная, опускается рядом со мной на спину. Мы оба дышим прерывисто, тела блестят от пота.

Мне не хочется ничего делать. Не хочется ни о чем думать. Только лежать и знать: она рядом. Со мной. Наконец-то снова.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем она спрашивает:

— О чем ты сейчас думаешь?

— Пытаюсь подобрать слова для того, что чувствую к тебе, — отвечаю я, не сводя взгляда с лепной розетки над головой.

— И?

— Не выходит. Все, что приходит на ум, кажется либо слишком слабым, либо слишком затертым.

Я все-таки поворачиваюсь к ней. Она тоже смотрит на меня.

— Я люблю тебя, Джо. Но это больше, чем просто любовь. Эти слова слишком часто и слишком небрежно произносят все подряд — по любому поводу, из-за любого мимолетного порыва.

— Я понимаю, о чем ты, — она поднимает руку и кончиками пальцев проводит по моему лбу. — И это очень красивое чувство. Мне так жаль.

— О чем? — спрашиваю я, удивленный и сбитый с толку.

— О том, что не могу дать тебе почувствовать то же самое. Но ты должен мне поверить: во мне есть нечто большее, чем…

Она умолкает, потому что я прижимаю пальцы к ее губам.

— Что ты такое говоришь? Не можешь дать мне это почувствовать? Джо, ты только что бежала со мной от своих людей. Осталась здесь, рядом со мной, хотя рискуешь жизнью. И ты думаешь, я этого не чувствую?

— Это не мои люди. Это люди моего отца. И да, я просто не могла оставить тебя здесь одного. Но…

— Все хорошо, — мягко перебиваю я. — Ты здесь. Несмотря ни на что. Ради меня.

И, произнося это, я, пожалуй, впервые по-настоящему осознаю, что значило бы для меня, если бы с Джоанной что-нибудь случилось из-за того, что она осталась рядом.

От этого осознания мне становится одновременно тревожно и стыдно. Слишком легко я принял как должное то, что ради меня она подвергает себя смертельной опасности.

Я приподнимаюсь и опираюсь спиной о мягкое изголовье кровати.

— Джо, то, что ты сделала, — это невероятно. Но…

— Но?

— Мне было бы спокойнее, если бы ты оказалась в безопасности.

— Ты хочешь, чтобы я улетела с Гэвином в Австралию? Без тебя?

— Нет. Я хочу, чтобы мы улетели в Австралию вместе. Но сейчас это, к сожалению, невозможно. Поэтому мне важно хотя бы знать, что ты в безопасности.

Я чуть наклоняюсь вперед и глажу ее по щеке.

— Мысль о том, что с тобой может что-то случиться, для меня невыносима.

Джоанна берет мою руку, отводит ее от своего лица и тоже садится. От прежней мягкости в ее взгляде не остается и следа.

— Если я сейчас вернусь, мы больше никогда не увидимся. Ты ведь понимаешь это? Именно этого ты хочешь?

— Нет, конечно нет. Я могу прилететь следом. Обычным рейсом. Хоть завтра.

Надеюсь, мои слова звучат убедительнее, чем кажутся мне самому.

Джоанна качает головой и горько усмехается.

— Ты не знаешь моего отца. Стоит мне только оказаться в Австралии, и он перевернет небо и землю, лишь бы выдать меня за Мэттью. Так, как задумал. У него все бывает только по его воле — или не бывает вовсе.

— Но ты взрослая женщина. Он ведь не может…

— Еще раз: ты его не знаешь. Мой отец может все, что захочет. И почти всегда добивается своего.

Ее слова пробуждают во мне глухое упрямство. Я не желаю мириться с тем, что какой-то человек на другом конце света так просто распорядится нашей судьбой. Нашей жизнью.

— Мы найдем выход, Джоанна. Пусть даже он лишит тебя наследства — мы справимся. Я найду работу в Австралии, где-нибудь подальше от твоего отца. Страна большая. Мы подыщем маленький дом, и…

Она перебивает меня, качая головой:

— Нет, Эрик. Ни в коем случае. Я остаюсь здесь.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 43

В ту ночь мы почти не спим.

Эрик еще три или четыре раза пытается уговорить меня вернуться в Австралию, но в конце концов отступает, когда я говорю, что сниму себе отдельный номер, если он не перестанет.

Конечно, я понимаю, что мое решение трудно назвать разумным.

Но мне и раньше было невыносимо просить отца о помощи — даже тогда, когда я думала, что этим смогу вывести Эрика из-под удара. Теперь же, когда все зашло слишком далеко, я не взяла бы у него и куска хлеба.

Тем более что шансы справиться самим у нас по-прежнему есть.

Нужно только выбраться из города. А может быть, и из страны. А потом, возможно, связаться с Бернхардом.

У меня есть вся информация, которую вы хотите получить, — сказал он в вечер покушения. — И, если вы достаточно долго останетесь в живых, вы ее получите.

Мы все еще живы.

Но что значит — достаточно долго?

Завтра утром первым делом позвоню ему, — думаю я, когда около четырех усталость наконец берет свое.

А потом мы исчезнем отсюда.

Когда я снова открываю глаза, за окном уже светло, а Эрик уже проснулся. Он лежит рядом, смотрит на меня и мягко гладит по руке.

Улыбается.

Я придвигаюсь к нему вплотную.

— Который час?

— Почти половина девятого.

Его рука скользит с моего плеча к талии, ниже, к бедру, и замирает там.

— Нет, — говорю я с той решимостью, на какую только способна спросонья. — Не сейчас. Нам и без того есть чем заняться.

— Да, — говорит Эрик, закрывая глаза. — Но кто знает, когда мы снова сможем вот так побыть вместе. Я еще не хочу тебя отпускать, Джо.

Мы дарим себе еще десять минут.

Десять минут, в течение которых я чувствую, как страх и тревога, несмотря на близость Эрика, медленно и неотвратимо возвращаются на свое место внутри меня.

Правда в том, что времени у нас нет.

Мне стоит усилий выйти в зал для завтрака, покинуть номер, где я чувствовала себя укрытой от мира.

— Внизу, в лобби, есть компьютер с интернетом, — говорит Эрик, помешивая кофе. — Оттуда можно забронировать билеты. Для начала — в Италию или Испанию.

— Паспорт у тебя?

— Да. Он был во внутреннем кармане куртки. — Эрик улыбается. — Как видишь, не потерялся.

Все могло бы получиться.

Нам пришлось бы купить кое-что по мелочи — одежду, туалетные принадлежности, чемодан, — а потом взять такси прямо до аэропорта. После всех моих звонков в полицию и на горячие линии для родственников его имя наверняка уже числится в списке пропавших.

Но пропустят ли его? Он ведь не подозреваемый.

Если только, разумеется, мой отец не связался с немецкой полицией и не заявил, что меня похитили.

На него это вполне похоже.

Но что толку гадать.

Будем разбираться с проблемами по мере их появления.

Компьютер в лобби занят: за ним сидит мрачно насупившийся бизнесмен и безуспешно пытается проверить почту.

Я вижу, как растет раздражение Эрика, как трудно ему удержаться, чтобы не вмешаться. Возможно, дело в том же, что и у меня: люди, входящие и выходящие из отеля, действуют мне на нервы.

Как и газетные заголовки на столике у стойки регистрации.

Все — о взрыве.

Я тяну Эрика к лифтам: одна из кабин уже ждет с распахнутыми дверями.

— Давай сначала позвоним.

— Кому?

— Бернхарду. Помнишь, что он сказал? Он что-то знает. И я тоже хочу это узнать.

Вернувшись в номер, я сажусь на смятую постель и беру телефон с прикроватной тумбочки.

— Ты помнишь номер Бернхарда?

Эрик кивает, на секунду прикрывает глаза, потом записывает цифры на отельном листке для заметок, отрывает его и протягивает мне.

Я набираю ноль для выхода на внешнюю линию и звоню.

Но мобильный недоступен.

Я пробую еще трижды, потом в четвертый раз — с тем же результатом.

— У вас в компании было принято отключать телефоны?

Эрик качает головой.

— Только переводить в беззвучный режим во время совещаний.

Плохой знак.

Я медленно кладу трубку на рычаг.

Мы молча спускаемся вниз. К этому времени компьютер уже свободен. Эрик открывает сайт Lufthansa.

— Куда?

Рим, — первым приходит мне в голову.

Но отец знает, что я всегда мечтала туда попасть. То же самое и с Барселоной.

— Флоренция, — говорю я.

Эрик вводит данные, выбирает дату обратного вылета — чисто формально. Мы оба понимаем, что в Мюнхен не вернемся.

— Есть рейс в пятнадцать десять, — говорит он. — Через четыре с половиной часа.

— Отлично.

Я достаю кошелек.

Четыре кредитные карты. Три из них привязаны к счетам, открытым на мое имя, но деньги на них — отцовские. Он просто предоставил их в мое распоряжение.

С четвертой все иначе. Там мои собственные сбережения: подарки, деньги, которые я заработала сама.

Сумма на этом счете гораздо скромнее, чем на остальных, но ее все равно с лихвой хватило бы, чтобы целый год содержать семью из четырех человек.

Я вкладываю карту в ладонь Эрика. Он вводит номер.

Нажимает:

Подтвердить покупку.

Мы ждем подтверждения. Я уже ищу глазами принтер, чтобы распечатать электронные билеты и сразу посадочные талоны, когда на экране вспыхивает сообщение об ошибке.

Красным.

Ваша кредитная карта отклонена.

Я чувствую, как у меня учащается пульс.

Эрик смотрит на меня, прикрыв рот рукой.

Может быть, он ошибся в цифрах?

Я проверяю номер карты — нет, все верно. И все же пробую снова, на этот раз ввожу данные сама.

С тем же результатом.

Значит, остальные три можно даже не доставать.

За последние дни мы пережили вещи и пострашнее.

И все же именно сейчас мне хочется опустить руки.

Я больше не понимаю, что делать. У меня нет сил даже сдержать слезы, подступившие к глазам.

Эрик закрывает страницу авиакомпании, обнимает меня за плечи и уводит из лобби.

Он прав: плачущая женщина слишком бросалась бы в глаза.

— Мы в ловушке, — шепчу я, когда двери лифта смыкаются за нами. — Мы не можем даже оплатить отель, не говоря уже о том, чтобы выбраться из страны. Нам конец.