Вообще-то я почти уверена, что папа не ответит. Он уже всё решил; теперь дело за его подчинёнными, а значит, всё сработает. Как всегда.

Но он берёт трубку после третьего гудка.

— Привет, Джо.

В его голосе нет ни следа сонливости. Он не спал. Возможно, ждал моего звонка.

Я крепче стискиваю телефон.

— Привет, пап. Я уже в аэропорту.

— Да, я знаю. Самолёт тоже на месте, пилот мне сообщил.

Спокойно. Только спокойно.

— Ладно. Послушай, пап, тут, похоже, какое-то недоразумение. Гэвин отказывается брать Эрика на борт, хотя я уже несколько раз объяснила, что мы это с тобой согласовали. Скажи ему, пожалуйста, чтобы он выполнял мои указания.

Краем глаза я вижу, как Эрик отворачивается.

Если он прав и знает меня уже почти год, то эту мою сторону он, вероятно, ещё не видел. И, судя по всему, она ему нравится не больше, чем мне самой. Но сейчас это неважно.

Отец не отвечает. Только прочищает горло.

Плохой знак.

— Всё именно так, как и должно быть, — произносит он наконец.

— Что?

— Да перестань, Джо. Мы ещё можем переправить этого Эрика, если это так уж необходимо. Но сейчас домой летишь ты. Одна. Я хочу спокойно с тобой поговорить.

Я чувствую, как в горле поднимается крик.

— У нас была договорённость. И я рассчитываю, что ты её выполнишь.

Нет. Это было глупо.

Куда разумнее было бы сыграть дочь, которую он хотел бы видеть рядом с собой: покорную, преданную, восхищённую своим папочкой и, желательно, недостаточно умную, чтобы иметь собственную волю.

— Да, у нас была договорённость, — отрезает он.

Из его голоса исчезают последние остатки отцовской мягкости.

— О том, что ты можешь развлекаться в Европе, а мы не станем задавать вопросов. О том, что ты выйдешь за Мэттью, как только вернёшься. И вдруг вчера ты заявляешь мне о каком-то женихе, которого собираешься привезти с собой?

Он коротко смеётся, а затем почти рявкает в трубку:

— Забудь, Джо. Ты нарушила свою часть сделки, и я не собираюсь соблюдать свою. Сейчас ты летишь домой. А если Гэвину взбредёт в голову пустить на борт твоего любовника — да поможет ему Бог.

Я на миг закрываю глаза.

Жгучая ярость исчезает без следа. Остаются только холод и странная, беспощадная ясность.

— Ты мне солгал. Намеренно. Вчера — и сегодня тоже.

Он снова смеётся.

— Даже не пытайся вызвать у меня чувство вины. Ничего не выйдет. Ты по-прежнему не понимаешь, что для тебя лучше, а значит, зависишь от людей, которые способны понять это за тебя.

И всё же злости во мне нет.

Зато страх возвращается — и вместе с ним приходит понимание: всё ещё не кончилось.

— Прощай, папа.

Я слышу, как он резко втягивает воздух.

Он понял. Конечно понял. Он меня знает.

— Ты полетишь домой, и это не обсуждается. Даже не думай упрямиться. Я заблокирую все твои счета, а если понадобится, Гэвин силой затолкает тебя в этот чёртов самолёт…

Я сбрасываю вызов.

И вижу, как Гэвин с едва заметным сожалением пожимает плечами.

Я же предупреждал.

Остались считаные секунды до того, как у него зазвонит телефон и отец отдаст новые распоряжения.

Нам нужна каждая секунда форы, какую только удастся выиграть. Пока Гэвин говорит по телефону, он отвлечён. Это наш единственный шанс. И даже он до смешного мал.

Я киваю ему.

— Ты был прав. Он меня обманул.

Гэвин опускает голову.

— Мне очень жаль.

— Это не твоя вина.

Я смотрю на Эрика. Он стоит с застывшим лицом и глядит на лётное поле. Он всё понял — разумеется. И его разочарование, должно быть, куда глубже моего.

Через два часа я окажусь в безопасности. А ему бежать некуда.

— Гэвин?

— Да?

— Дай нам пять минут. Хорошо?

Я указываю на панорамное окно в дальнем конце зала.

— Мне сейчас будет тяжело.

Он быстро оглядывает помещение, оценивает обстановку и кивает.

— Хорошо. Только недолго.

Я подхожу к Эрику и касаюсь его плеча. Он медленно поворачивает ко мне голову.

— Пойдём, пожалуйста.

Я тяну его за собой, и, как и ожидала, он сопротивляется.

— Зачем?

— Пожалуйста. Не смотри на меня так. Пойдём. У нас мало времени.

Наконец он уступает — неохотно, через силу.

— Я знал, — тихо говорит он. — Сам не понимаю почему, но знал ещё со вчерашнего дня. Но хотя бы ты отсюда выберешься. Тебя ведь ищут.

Я веду его к стеклянной стене. Внизу под нами лежит терминал.

И в этот момент звонит телефон. Я слышу, как Гэвин произносит:

— Сэр?

И обвиваю руками шею Эрика.

На одно короткое мгновение мы замираем, тесно прижавшись друг к другу, но потом он мягко, почти бережно отстраняет меня.

— Хочешь сделать ещё больнее?

— Нет.

Я не отпускаю его.

— Вон там дверь. Я не полечу без тебя. Они попытаются заставить меня, значит, нам придётся бежать так быстро, как только сможем. Прочь из здания. Гэвин и его люди ещё не прошли контроль, их не пропустят сразу. Это наш шанс.

Эрик молчит. Потом снова обнимает меня.

— Это безумие. Ты не можешь остаться, это было бы…

На этот спор у нас нет времени.

Я резко высвобождаюсь и иду к двери нарочито спокойно. Но едва распахиваю её, срываюсь с места.

Из лаунжа — вниз по лестнице, перескакивая через две ступени. Эрик бежит почти вплотную за мной. Я слышу его дыхание, слышу ругательства Гэвина, но всё это уже неважно, потому что впереди — паспортный контроль, через который всего несколько часов назад мы проходили в обратную сторону.

Оба сотрудника всё-таки пытаются нас остановить. Один успевает схватить Эрика за куртку, но тот быстро вырывается.

Крики Гэвина звучат всё ближе:

— Стой, Джоанна! Это бессмысленно!

Ещё двадцать метров до выхода. Ещё десять.

Какое счастье, что мы в секторе деловой авиации, а не в одном из общих терминалов. Эрик уже поравнялся со мной, хватает меня за руку и тянет вперёд.

Двери распахиваются. На нас обрушиваются темнота и холодный воздух. Краем сознания я ещё успеваю заметить, как поднятые по тревоге таможенники задерживают Гэвина и его коллег, — а в следующую секунду мы уже снаружи.

Здесь нет ни такси, ни людей. Ничья земля.

Но мы всё равно бежим дальше, держась левее. Только не к аэропорту: там люди, ведущие себя так, как мы, выглядели бы не просто подозрительно.

Особенно через три дня после теракта.

Поэтому мы просто идём вдоль шоссе. Сначала быстро, потом всё медленнее, пока наконец не останавливаемся.

Каждый раз, когда свет фар очередной машины скользит по нашим спинам, мне кажется, что она вот-вот затормозит рядом, дверца распахнётся — и нас силой затолкают внутрь.

Эрик указывает направо.

— Там впереди заправка.

Я киваю, пытаясь выровнять дыхание.

Остаток пути мы преодолеваем уже вдвое медленнее, по редкой полосе травы вдоль дороги. Я снова и снова чувствую на себе взгляд Эрика, но сейчас не время для объяснений.

Я думаю о том, изменилось бы что-нибудь, если бы я и впрямь рассказала папе всю правду. О Габоре. О той истории с газовой колонкой. О том, как я бросилась на Эрика с ножом.

О том, что в момент взрыва он был на вокзале.

О том, что наши жизни — его и моя — под непосредственной угрозой.

Я пытаюсь это представить.

Возможно, тогда для Эрика нашёлся бы билет на самолёт — только совсем в другую страну. В Парагвай. Или, может быть, в Чили.

Но, если быть с собой до конца честной, я должна признать: скорее всего, это ничего бы не изменило.

Где-то в глубине души Джордж Артур Берриган был бы только рад, если бы кто-то другой окончательно избавил его от проблемы по имени Эрик.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 40

Что, черт возьми, происходит с Джоанной?

Долгое время мне казалось, что я знаю эту женщину — ту самую, что сейчас с суровым лицом шагает рядом со мной к заправке.

Ее внезапная перемена несколько дней назад далась мне тяжело. И все же даже тогда я был готов остаться с ней любой ценой. Помочь ей.

Пусть она меня больше не помнила — это все равно была моя Джоанна.

Но потом нож, предназначенный мне, прорезал между нами такую глубокую пропасть, что я едва не поставил на ней крест. После этого я готов был поверить во что угодно.

Даже в то, что она заодно с людьми, которые явно хотели меня устранить.

И вот теперь, даже перед лицом смертельной опасности, она отказывается от возможности спастись. Более того — уходит от своих, потому что мужчина, о котором у нее не осталось ни единого воспоминания, не может лететь вместе с ней.

И в одно мгновение она снова становится той женщиной, какой я видел ее все это время. Той, что готова преодолеть любое препятствие, вставшее у нас на пути.

А может, она даже снова знает, кто я?

— Куда теперь? — прерывает она мои мысли.

Мы почти дошли до заправки. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Ярко освещенное здание GAT осталось в нескольких сотнях метров позади.

В темноте между терминалом и нами почти ничего не различить. Но, похоже, погони нет.

Я поворачиваюсь к Джоанне, которая тоже обернулась назад.

— Почему ты это сделала?

Она смотрит на меня так, словно я спросил что-то нелепое.

— Потому что не хотела улетать без тебя.

Дышит она все еще неровно.

Я не знаю, как назвать тот хаос, что творится у меня внутри.

— Но почему? — Мне нужна хотя бы крупица ясности. — Я не понимаю. Ты меня не помнила, ты даже пыталась… Неужели что-то изменилось? Ты что-нибудь вспомнила о нашем прошлом? О времени, когда мы были вместе?

— Нет. К сожалению, нет.

Она качает головой и коротко отмахивается.

— Сейчас не до этого. Мы оба не покинем Германию, значит, нужно как можно скорее исчезнуть отсюда. Гэвин скоро выйдет наружу и найдет заправку. Искать здесь больше нечего. Я вызову такси, а ты пока реши, куда нам ехать.

Меня поражает, с каким хладнокровием Джоанна держится в этой ситуации.

И она права. Сейчас главное — убраться подальше от терминала. Этот Гэвин не похож на человека, который легко сдается.

— Хорошо. Но давай хотя бы дойдем до заправки. Здесь мы как на ладони.

Мы проходим последние сто метров и останавливаемся у задней стены здания.

Пока Джоанна вызывает такси, я пытаюсь понять, что делать дальше. Домой нам возвращаться нельзя ни при каких обстоятельствах. До Мюнхена на такси около получаса. Там, конечно, наверняка до сих пор царит хаос, но…

— Такси будет через пять минут, — говорит Джоанна, убирая телефон в карман брюк. — По-моему, разумнее всего снять в Мюнхене номер в отеле. Что скажешь?

— Да. У Изартора есть отель, где я уже останавливался. Неплохой. И довольно большой.

— Хорошо. Значит, Изартор.

— И еще, Джо?

Она обхватывает себя руками — видно, что ей холодно.

— Да?

— Вытащи аккумулятор из телефона. Не думаю, что твой отец так быстро найдет человека, который сможет отследить твой мобильный, но рисковать не стоит.

Она на мгновение медлит, потом снова достает смартфон из кармана и вынимает аккумулятор.

— Хорошая мысль.

Мы обходим здание заправки и ждем сбоку, в тени ниши. Минут через десять на территорию заправки въезжает такси.

Мы садимся в машину, я называю адрес. Потом молча едем на заднем сиденье — взвинченные и в то же время совершенно раздавленные событиями последнего часа.

Последние дни были тяжелыми, но даже они не идут ни в какое сравнение с той безысходностью, что сейчас растекается во мне. В тот самый миг, когда нам показалось, будто мы наконец в безопасности, нас снова швырнуло в самую гущу опасности.

За окном тянется глухая, вязкая тьма, лишь изредка рассеченная далеким светом фонаря или одинокого дома.

Когда мы выезжаем на автобан в сторону Мюнхена, я кладу ладонь на предплечье Джоанны.

— Теперь скажешь, почему ты это сделала? Почему осталась?

Я говорю так тихо, что она едва меня слышит. Она чуть заметно кивает в сторону водителя и качает головой.

— Не сейчас.

Через полчаса Джоанна расплачивается за поездку — шестьдесят три евро.

— Наличные у меня почти закончились, — говорит она, когда мы выходим из машины, а я захлопываю дверцу. — Я взяла с собой немного. Отец только что сказал по телефону, что заблокирует все мои карты. Обычно он быстро приводит свои угрозы в исполнение, но, если нам повезет, за отель я еще успею заплатить Mastercard.

— По-моему, это плохая идея. Не знаю, какими возможностями располагает твой отец, но вполне возможно, по карте он поймет, где мы.

— Ты прав. Я об этом даже не подумала. У моего отца есть все возможности, какие только можно вообразить. И еще несколько сверх того.

Мое представление об отце Джоанны становится все отчетливее. И каждая новая подробность лишь укрепляет меня в мысли, что встречи с ним я предпочел бы избежать.

— Я могу заплатить сам, — говорю я. — Не думаю, что Габор способен отследить мои платежи.

Я тянусь за бумажником. Его нет.

— Черт, — вырывается у меня.

Я торопливо проверяю карманы, хлопаю себя по одежде. Ничего. Только этого не хватало.

— Бумажник пропал. Либо остался в такси, либо я потерял его раньше.

— Уверен?

— Да. Его нет. Может, выпал, когда мы убегали.

— Подожди.

Джоанна обращается к первому же прохожему — с виду добродушному. Тот с улыбкой протягивает ей телефон, и она набирает номер.

Через две минуты становится ясно: бумажника в такси нет.

Меня накрывает тупое, парализующее отчаяние. Оно вытягивает силы, словно нашептывая: просто опустись на землю там, где стоишь. И больше ничего не делай.

— А я-то думал, хуже уже не будет.

Джоанна задумчиво хмурится.

— Что ж, тогда давай зайдем внутрь и оплатим номер, пока отец и правда не заблокировал мои карты. Остается только надеяться, что этот платеж он не заметит.

Похоже, с нашей паршивой ситуацией она справляется лучше, чем я.