Это паранойя, — шепчет во мне один голос.

Нет. К сожалению, это не паранойя. Всё слишком реально, — отвечает другой.

Теперь и Джоанна начинает смотреть по сторонам.

— Что-то было? — спрашивает она.

— Нет, — коротко отвечаю я.

— Ещё далеко? И куда мы вообще идём?

— Просто идём. Через четверть часа будем на месте.

К счастью, её это устраивает. Скажи я сейчас, куда именно мы направляемся, она начнёт расспрашивать, а у меня нет на это ни сил, ни желания. Мы уже говорили об этом — подробно, не раз. Только она, конечно, ничего не помнит.

Я отгоняю эту мысль и снова заставляю себя сосредоточиться на окружающем. Высматриваю мужчин, которые могут поджидать нас за углами и стенами, чтобы убить.

Убить.

Боже, этого не может быть.

Взрыв на центральном вокзале Мюнхена — и я почти в самом эпицентре. Мужчины, которые ночью врываются к нам в дом и действительно хотят нас убить. Это же немыслимо. Такое бывает в боевиках, но не в моей жизни.

А потом — Надин.

Она мертва.

И это кажется мне ещё менее реальным, чем всё остальное. Эла сказала, что Надин выбросилась из окна. Возможно, не смогла пережить известие о моей смерти.

Нет. Только не Надин.

Я думаю… нет, я знаю: она любила меня. По-своему, на свой лад — но любила. И я совершенно уверен: ничто не могло бы толкнуть Надин на самоубийство. Даже моя смерть.

Нет, если она и правда выпала из окна, значит, кто-то ей «помог». От одной мысли о том, до какой степени люди бывают безжалостны, по спине пробегает холодок.

А посреди всего этого — мой начальник, которого я всегда считал воплощением обыденности, самой нормальности. Как и мою жизнь с Джоанной.

Ничего из этого больше нет.

Какая-то извращённая прихоть судьбы вырвала меня из моей настоящей жизни и швырнула в её зловещую подделку. И, похоже, пути назад не существует.

Мы сворачиваем за угол и оказываемся на месте. До большого здания остаётся всего несколько шагов. Я останавливаюсь и поднимаю взгляд на обветшавший фасад.

— Церковь? — удивлённо спрашивает Джоанна.

— Да. Она всегда открыта. Внутри теплее, и, думаю, там нас искать не станут.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— Ты веришь в Бога?

Я глубоко вдыхаю.

— Нет, — отвечаю я и киваю в сторону входа. — Пойдём.

Закрыв за нами тяжёлую дверь, я на секунду замираю, позволяя подействовать на себя той особой атмосфере, что царит почти во всех христианских церквях.

Дневной свет, проходящий сквозь цветные витражи и погружающий пространство в мягкий полумрак. Слабый запах ладана. Возвышенная тишина — резкий контраст внешнему миру с его бесконечным шумом.

Духовность, до которой, кажется, можно дотронуться рукой.

Она замедляет течение времени. Открывает пространство для путешествия внутрь себя. Даже без Бога.

После смерти родителей я часто сюда приходил. Не потому, что искал близости какого-нибудь приторного бога с белой бородой, а именно из-за этой атмосферы. Здесь я чувствовал себя ближе к ним.

— Сядем? — спрашивает Джоанна.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к ней.

— Да. Давай пройдём в боковой неф, ближе к передним скамьям, — шепчу я, сам не замечая, как понижаю голос. — Если кто-то просто заглянет внутрь, нас не сразу заметят.

Мы выбираем левую сторону и садимся на одну из задних скамей. Джоанна оглядывается, рассматривая каменную статую святого на постаменте у одной из огромных колонн.

— Ты прав. Здесь нас вряд ли будут искать.

Я молчу, ожидая вопроса, который вот-вот прозвучит.

— Почему ты не веришь в Бога?

Как же хорошо я её знаю.

— Я верю во что-то, — говорю я, глядя на почти в человеческий рост распятие за алтарём. — Но не в такого Бога.

Чтобы не растягивать этот давно знакомый разговор, я добавляю:

— Мне нравится бывать в этой церкви из-за её атмосферы. И потому что здесь я нахожу покой. Для этого мне не нужен Бог. Я знаю: ты не слишком религиозна, но всё-таки веришь в Него. И это нормально.

— Но если не верить, тогда церковь — это просто большой зал, где странно пахнет.

Мне совсем не хочется продолжать этот разговор, хотя я и понимал, что он неизбежен.

— Мы уже не раз это обсуждали, Джоанна. Я просто не могу принять саму идею персонифицированного Бога, даже если иногда сюда прихожу.

Она поворачивается ко мне и серьёзно смотрит в лицо.

— Это из-за того, что твои родители так рано умерли?

Тот же вопрос она уже задавала мне однажды, когда мы говорили об этом. И ответ у меня был тот же.

— Нет. Я и раньше так думал. Я просто не верю, что Он существует.

Некоторое время мы сидим молча, каждый погружённый в свои мысли. Похоже, мой ответ её удовлетворяет. Потом Джоанна роется в сумке, достаёт телефон и снимает блокировку.

— Мне нужно позвонить отцу и сказать, что мы уже не дома. Пусть нас отсюда заберут.

Я киваю.

— Привет, пап. Я просто хотела сказать, что мы уже не дома. Мы решили, что оставаться там больше не стоит…

— Нет, со мной всё в порядке… В церкви…

— Да…

— До аэропорта? Чуть больше часа… Да, знаю…

— Такси? Но почему нам нельзя…

— Потому что там мы уже не чувствовали себя в безопасности… Не думаю, что здесь нас кто-то найдёт…

— Да, это верно…

— То есть прямо к GAT? Хорошо…

— Да. Пока, пап.

Она опускает руку с телефоном.

— Отец хочет, чтобы мы взяли такси до аэропорта. Говорит, в лаундже терминала General Aviation будет безопаснее, чем здесь. Это терминал для частных самолётов. Он позаботится, чтобы нас там встретили.

— Хм… — отзываюсь я.

Вообще-то мне кажется, что в церкви мы в относительной безопасности. Но мысль о лаундже с едой и напитками тоже звучит соблазнительно. К тому же время пройдёт быстрее, если мы поедем в аэропорт.

— Ладно. Мне всё равно. Когда выезжаем?

— Сейчас. Если честно, я даже рада убраться отсюда поскорее.

— Вызовешь такси?

Она кивает и звонит. Потом убирает телефон в сумочку и встаёт.

— Пойдём. Машина будет через две минуты.

Мы ждём внутри церкви. Я приоткрываю дверь и каждые несколько секунд выглядываю наружу.

Похоже, когда Джоанна звонила, такси было совсем рядом: не проходит и двух минут, как машина подкатывает к входу.

Услышав пункт назначения, водитель качает головой.

— Тогда придётся считать по особому тарифу.

Я не понимаю.

— В каком смысле? У вас же есть счётчик.

— Есть. Но обратно мне придётся ехать пустым, потому что в аэропорту я не имею права брать пассажиров. Это уже не моя зона. До аэропорта — ещё тридцать евро сверху.

— Неважно. Поехали, — раздражённо говорит Джоанна.

Через час и пять минут мы останавливаемся у стеклянного здания GAT. На счётчике — сто восемьдесят четыре евро шестьдесят центов.

Джоанна протягивает водителю двести двадцать евро и выходит. Дожидается, пока выберусь и я, потом кивает в сторону здания.

— Лучше я сама с ними поговорю, хорошо?

Мы идём к входу рядом, и меня вдруг накрывает острое ощущение, что я здесь — лишь довесок. Будто с прибытием в этот роскошный терминал мы окончательно оставили позади жалкие остатки нашего общего мира и вошли в другой — для Джоанны привычный, для меня же совершенно чужой.

Мир богатых.

Зал залит светом, и здешняя атмосфера почти успокаивает. Джоанна говорит с приветливой молодой женщиной за информационной стойкой; та берёт трубку и кому-то звонит.

Я думаю о том, что рано или поздно мне, вероятно, придётся показать паспорт.

Только бы моё имя не оказалось в каких-нибудь списках, связанных с тем, что произошло на вокзале. Кто знает, к каким выводам придут следователи, если человек, который якобы был там во время взрыва, исчез, а тела так и не нашли.

— Идёшь? — окликает меня Джоанна, выдёргивая из мыслей, и показывает на светлый проход с надписью: «Паспортный контроль / Федеральная пограничная служба».

— Папа уже всё уладил. Наверху нас ждут в VIP-лаундже.

Похоже, ни в каких списках меня нет: круглолицый мужчина с бесстрастным лицом некоторое время изучает паспорт, потом молча возвращает его мне и кивает. Можно проходить.

Джоанна уверенно направляется к лестнице с белыми перилами, а я плетусь следом. Через две минуты и двадцать шесть ступеней мы окончательно оказываемся в другом мире.

Современная и в то же время респектабельная атмосфера VIP-лаунджа окутывает нас. Джоанна показывает удостоверение молодому сотруднику; тот понимающе кивает и проводит нас мимо удобных тёмных кожаных диванов к столу, накрытому белой скатертью.

Папочка, видимо, сразу распорядился и о позднем завтраке для нас. Впрочем, глядя на то, что подвозят к столу на двух сервировочных тележках, я всерьёз начинаю гадать, на сколько человек он вообще рассчитывал.

Я бросаю по этому поводу замечание и сразу чувствую, как неловко становится Джоанне. Ей явно не по себе в роли дочери сказочно богатого человека — роли, в которую ей вновь пришлось войти.

— Тебе понравится в Австралии, — говорит она, пока я ем яичницу-болтунью.

— Может быть, — отвечаю я. — Но как это воспримет твой отец… и ты сама? Когда ты появишься дома с человеком, который для всех — совершенно чужой. Для твоей семьи. Да и, если честно, для тебя тоже.

Джоанна какое-то время задумчиво смотрит на нож, потом откладывает его и поднимает на меня открытый взгляд.

— Я правда не знаю, Эрик. Сейчас главное — чтобы мы были в безопасности. Разве нет?

— Да, — тихо отвечаю я и вдруг чувствую полное опустошение.

Может быть, это просто чудовищная усталость после всего, что произошло за последние дни. Мне хочется только плакать, забиться в угол, натянуть на голову одеяло и больше ничего не видеть и не слышать.

— Когда закончите завтракать, рядом есть комната отдыха, — говорит молодой сотрудник, видимо заметив, в каком я состоянии.

Ещё около получаса мы сидим за столом. Джоанна использует это время, чтобы рассказывать мне об Австралии. Большую часть я уже знаю, но не перебиваю её. Мне даже приятно быть просто слушателем и хотя бы ненадолго ни о чём не думать.

Комната отдыха оказывается уютным помещением с огромными кожаными креслами, которые, если откинуться назад, превращаются почти в кровати. Едва мы успеваем устроиться, молодой сотрудник приносит нам пледы и подушки и уверяет, что сразу же придёт, если нам что-нибудь понадобится.

Не проходит и десяти минут, как я засыпаю.

Когда Джоанна будит меня, мне требуется несколько секунд, чтобы понять, где я. Судя по её растрёпанному виду, она тоже проснулась совсем недавно.

— Уже поздний вечер, почти шесть.

— Что? — Я резко сажусь. — Значит, мы проспали семь часов.

— Да. Видимо, нам это было необходимо. Я бы, наверное, спала и дальше, если бы меня не разбудили. Самолёт моего отца только что приземлился.

И вот оно снова — это чувство чуждости.

Скоро я окажусь в частном самолёте человека, которого совершенно не знаю. Миллиардера. Отца Джоанны.

Как он меня примет?

— А вот и они, — говорит Джоанна.

Она стоит у стеклянной стены с видом на лётное поле. Я подхожу к ней и смотрю на изящный белый самолёт, который как раз подруливает к стоянке и останавливается.

— Ну что ж… — говорю я.

Больше мне в эту минуту ничего не приходит в голову.

Через десять минут к нам подходит сотрудник аэропорта. С ним двое мужчин, которые выглядели бы как самые обычные подтянутые бизнесмены, если бы не очень короткие стрижки и не жёсткое выражение, застывшее на их лицах.

— Гэвин, — с явным облегчением выдыхает Джоанна. — Если бы ты только знал, как я рада, что ты здесь.

Мужчина кивает ей, даже не удостоив меня взглядом.

— У нас были идеальные условия для полёта. Через два часа снова вылетаем.

— Хорошо. Это, кстати, мой жених, Эрик. Отец ведь сказал тебе, что он полетит с нами.

Тёмный взгляд обращается ко мне, на короткое мгновение будто пронзает насквозь — и тут же уходит в сторону.

— Нет, Джоанна. Твой отец ясно сказал: он — нет.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 39

В первое мгновение мне кажется, что я ослышалась.

Гэвин стоит в своей обычной, обманчиво расслабленной позе. Взгляд у него приветливый, но меня этим не провести. Он без колебаний закрыл бы меня собой от пули — и всё же не сделал бы ничего, что противоречило бы приказу моего отца.

Хорошо. Сейчас разберёмся.

— Я вчера говорила с папой. И ещё раз — несколько часов назад. Мы договорились, что Эрик летит с нами. Ты что-то не так понял.

На лице Гэвина не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькает что-то похожее на сочувствие.

— Нет. Я всё понял правильно. Нам велено доставить тебя домой. Одну. Любой ценой.

Гэвин служит нашей семье с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Он сопровождал нас во всех поездках — и на большинстве моих свиданий тоже.

Одна из двух безмолвных теней за соседним столиком, следивших за входом, пока я держалась за руки с очередным спутником. Мне так и не удалось уговорить Гэвина исчезнуть хотя бы на полчаса.

Но всё это осталось в прошлом.

Я беру Эрика за руку.

— Он полетит со мной. Под мою ответственность.

Гэвин едва заметно качает головой.

— Мне очень жаль, Джоанна. Это не твоя ответственность. И не твой выбор.

Несмотря на австралийский акцент Гэвина, Эрик понимает каждое слово — в этом нет сомнений. Одного взгляда на него достаточно, чтобы увидеть: он прекрасно осознаёт, что происходит.

Я сильнее сжимаю его руку.

— Я сейчас позвоню папе, — говорю я Гэвину, надеясь, что по моему голосу он расслышит: его место под угрозой. — Тогда, надеюсь, всё прояснится. Если я не дозвонюсь, будет действовать мой приказ, а не его. И уж точно не то, как ты его понял.

Я отпускаю руку Эрика и отхожу на несколько шагов.

Соединение устанавливается не сразу. Пока я прижимаю телефон к уху и слушаю гудки, пытаюсь справиться с яростью, которая вот-вот не даст мне говорить ровно.