«Феникс». Вот оно снова — название этого таинственного проекта.

Я заставляю себя сидеть тихо, не распахнуть дверь и не ворваться в гостиную. Я…

— «Феникс», — повторяет Йоанна, заполняя паузу. — Никогда не слышала этого названия. Что это вообще такое?

Очень хорошо, Йоанна.

— Не знаю. Эрик упомянул его при мне, когда заговорил со мной об этом проекте. А сегодня утром мне позвонил Бернхард Морбах. Ты его знаешь. Он был ужасно взвинчен, будто страшно спешил. Сказал, что хочет встретиться со мной — не в офисе, а где-нибудь снаружи. И попросил принести ему флешку, которая была приклеена снизу к ящику его письменного стола. Сначала я отказалась — все это показалось мне слишком странным. Но он сказал, что речь идет о жизни и смерти, и я уступила.

Она запинается.

— И что потом? — голос Йоанны теперь заметно мягче.

— Мы встретились на краю парковки. Бернхард выглядел ужасно. Бледный, непричесанный, совсем не похожий на себя. И взгляд у него был… какой-то безумный. Он сказал, что Эрик…

Снова всхлипы.

— Он сказал, что, как ему кажется, Эрик мертв. И что они идут по его следу.

— Они? — переспрашивает Йоанна, когда Надин умолкает.

— Откуда мне знать? Наверное, эти исламисты.

— Исламисты? — громко повторяет Йоанна.

— Ну да. Те, что взорвали вокзал. Есть же это видео. Там они признают, что это сделали они. Ты разве не знала? Сегодня утром об этом говорили по радио и писали в газетах. Наверняка и по телевизору показывали.

Видео с признанием.

Все запутывается еще сильнее. Какое отношение Габор имеет к исламистам? Он ведь из тех, кто с трудом садится в такси, если за рулем иностранец. Как, черт возьми, все это может складываться в одну картину? Мне нужно увидеть это видео.

— Нет, я… сегодня еще не включала телевизор, — говорит Йоанна.

— Похоже, Бернхард как-то замешан в этой истории. Он сказал, что не представлял, насколько далеко они готовы зайти. И что я тоже в опасности, потому что спрашивала о проекте, а они думают, будто Эрик мне что-то рассказал.

— Но что именно он мог тебе рассказать?

— Не знаю.

Голос Надин вдруг становится ровнее, собраннее.

— Я подумала, может быть, он говорил об этом с тобой.

— Нет, не говорил. Боюсь, я и правда ничем не могу тебе помочь, Надин.

— Ты уверена?

Этот цепкий, настойчивый тон мне знаком. Теперь она так просто не отступится.

— За взрывом стоят исламисты. Для них наши жизни ничего не значат. Поэтому, пожалуйста, скажи мне все, что знаешь. Все.

Йоанна вздыхает.

— Мне нечего тебе сказать. Все, что я могу добавить: вчера вечером Бернхард звонил и мне. И сказал примерно то же самое.

Пауза.

— У нас с Эриком в последнее время все было непросто. Некоторое время я была совсем не в себе, но ты это и так знаешь. Его работа уже несколько недель вообще не становилась темой наших разговоров. Нам приходилось говорить о другом. О более важном. Наши отношения были под угрозой, и для разговоров о каких-то проектах в фирме просто не оставалось места.

Йоанна держится великолепно.

Возможно, Надин говорит правду и действительно напугана. Но с тем же успехом она может быть с ними заодно. Габор вполне мог подослать ее, чтобы выяснить, знает ли Йоанна что-нибудь. И я все сильнее склоняюсь именно к этой мысли. Судя по всему, Йоанна тоже.

— А теперь, пожалуйста, уходи. Думаю, мы все обсудили. Мне хочется побыть одной.

— Но…

Я почти вижу, как Надин лихорадочно ищет предлог остаться.

— Мы ведь в одной лодке. Мы обе переживаем за Эрика.

— Вот тут ты ошибаешься, — холодно отвечает Йоанна. — Мы с тобой совершенно не в одной лодке.

— Я надеялась, что, может быть, смогу остаться здесь…

— Нет. Уходи. Пожалуйста.

Когда входная дверь захлопывается, я тут же выхожу из кладовой и несколькими быстрыми шагами оказываюсь в гостиной.

Включаю телевизор, начинаю переключать каналы. Сериалы, мыльные оперы, но то и дело — экстренные выпуски о теракте. Видео с признанием упоминают, но нигде не показывают.

— Как думаешь, она говорила правду? — спрашивает Йоанна у меня за спиной.

Я оборачиваюсь.

— Не знаю. Я пытаюсь найти это видео. Исламисты и Габор… Я уже совсем ничего не понимаю. Он ведь презирает их до глубины души. По-настоящему ненавидит. Если он действительно с ними связался, значит, на кону стояло что-то очень крупное.

Йоанна кивает.

— Каждый продается. Вопрос только в цене. Если я чему-то и научилась у своего отца, так именно этому.

Она кивает в сторону двери.

— Подожди. Я принесу ноутбук. Там мы наверняка его найдем.

Когда она возвращается, мы садимся рядом на диван.

Я смотрю, как Йоанна переходит с сайта на сайт.

— Я не доверяю Надин. Вполне возможно, что ее прислал Габор.

Йоанна уже находит видео на одном из новостных порталов. Быстро смотрит на меня и нажимает кнопку воспроизведения.

На экране возникают арабские письмена — красные на черном фоне. По краям пляшет пламя. Изображение расплывается, затем проступает фигура: человек в черном, закутанный так, что видна лишь узкая щель для глаз. На заднем плане развевается черное знамя.

Мужчина начинает говорить — и я не верю своим ушам: он говорит на безупречном немецком, без малейшего акцента.

Он говорит о великом деянии во имя защиты арабских братьев и освобождения святых мест. И о деянии возмездия.

— Вы поддержали американских мясников, когда они обрушились на нас. Тем самым и вы убили наши семьи. Вы бомбили наши города, принесли нам страх и страдания. Вы чувствовали себя в безопасности, вдали от горя и смерти. Но этому пришел конец. Теперь и вы узнаете страх. И вы увидите, как умирают ваши женщины и дети. Страх будет сопровождать вас повсюду. Потому что теперь будут гореть и ваши города, а ваши вокзалы и аэропорты — взрываться. И вы ничего не сможете с этим сделать, потому что мои братья наводнят вашу страну. Мы принесем вам единственно истинную веру. Уверуйте — или умрете.

Он произносит что-то еще, но я уже почти не вслушиваюсь.

Мысли в голове несутся все быстрее, и я пытаюсь понять, как Габор может поддерживать то, что только что прозвучало с экрана.

С той минуты, как мне впервые пришло в голову, что он может быть замешан в этой истории, моя ярость лишь росла. Стоит вспомнить, что он сделал со мной, с нами за последние дни, как не раз пытался убить нас обоих…

Но если он и вправду связался с этими людьми, причина может быть только одна: деньги и власть. Большие деньги. Большая власть.

Не знаю, доводилось ли мне когда-нибудь в жизни испытывать хотя бы отдаленно подобное презрение, какое я чувствую сейчас к Габору.

Видео заканчивается.

Йоанна в оцепенении откидывается на спинку дивана.

— Этого просто не может быть.

— Может. И Габор в этом замешан. Но чего я не понимаю все больше — почему он хочет убить нас? Какое мы вообще имеем ко всему этому отношение? Это не укладывается в голове.

Некоторое время мы молчим, каждый погруженный в свои мысли.

Наконец Йоанна подается вперед, захлопывает ноутбук и поворачивается ко мне.

— Есть кое-что, чего я понимаю еще меньше. Почему я не могу тебя вспомнить?

https://nnmclub.to

ГЛАВА 35

В Мельбурне сейчас чуть больше двух ночи, но меня это больше не касается.

Я даю телефону звонить — долго, настойчиво, безжалостно. Пока наконец в трубке не раздаётся щелчок, шорох и сонный голос отца:

— Джо? Это… ты?

От облегчения мне хочется разрыдаться, и в ту же секунду мне становится за это стыдно.

Сейчас я снова проваливаюсь в старую схему, по которой жила всегда: если становится трудно — звони папе. Я так отчаянно хотела это перерасти.

Но сейчас ещё отчаяннее хочу выжить.

— Я возвращаюсь домой, пап. Пожалуйста, пришли за мной. Как можно скорее.

— Что? — По голосу слышно: он мгновенно проснулся. — Джо, девочка моя, наконец-то. Это замечательно. Конечно, мы тебя заберём. Завтра рано утром я сразу отправлю Гэвина…

— Не завтра. Сейчас.

Собственный голос режет мне слух. В нём — его интонации, его манера не просить, а распоряжаться. Слишком поздно я добавляю:

— Пожалуйста.

Но и это пожалуйста звучит жёстко.

— Что случилось?

Отец не глуп. Я с самого начала знала, что он спросит именно это. На секунду задумываюсь, потом решаю сказать ему половину правды. Я слишком хорошо его знаю: стоит ему заподозрить, что его драгоценной дочери что-то угрожает, — и он не станет медлить ни секунды.

— Ты ведь слышал о теракте на мюнхенском вокзале? Здесь творится чёрт знает что. Все боятся, что это только начало.

Этого мало, чтобы объяснить мою внезапную спешку, но настоящую причину я не стану обсуждать по телефону ни при каких обстоятельствах.

— Сегодня утром возле моего дома крутились какие-то подозрительные типы. Может, совпадение, но… неважно. Я хочу выбраться из этой страны. Как можно скорее. Лучше — прямо сейчас.

Несколько секунд отец молчит. Потом я слышу скрип, шаги и звук закрывшейся двери.

— Да, конечно. Мюнхен. Мы все об этом слышали. Хорошо, слушай. Гэвин вылетает самое позднее через два часа и возьмёт с собой охрану. Будь готова. Я сообщу, когда тебя заберут.

— Хорошо.

Быстрее не получится — я это понимаю. И всё же страх глухо пульсирует во мне: а вдруг к тому времени, как самолёт прилетит, будет уже поздно?

Полёт займёт не меньше двадцати двух часов. Частному джету придётся хотя бы раз сесть на дозаправку — скорее всего, в Дубае. И внезапно это кажется мне невыносимо долгим. Будто ещё один день нам просто не пережить.

Нам.

— Пап? Я возьму с собой ещё одного человека. Ты должен об этом знать.

Он глубоко вздыхает.

— Того парня, о котором ты говорила в прошлый раз?

— Да. Эрика.

Короткая пауза.

— Меня это не устраивает.

Если я сейчас дам слабину, я проиграю. Я знаю отца: всерьёз он воспринимает только тех, кто не отступает, кто осмеливается ему противостоять.

Поэтому я вкладываю в голос всю решимость, на какую способна.

— Он поедет со мной. Если ты не готов это принять, можешь вообще не присылать самолёт.

Отец откашливается.

— А как же Мэттью?

— Никак.

Теперь я нашла нужный тон — тот, после которого не спорят.

— Мэттью в прошлом. И я уверена, его сердце от этого не разобьётся.

Как будто именно это могло бы волновать отца больше всего.

Он снова молчит несколько секунд. Я уже жду удара в ответ, но отец неожиданно спрашивает:

— Этот Эрик действительно так много для тебя значит?

— Да.

Я вслушиваюсь в собственное да и понимаю, что сказала правду. Закрываю глаза, прежде чем продолжить, — сама не зная, правдой ли окажутся следующие слова.

— Мы помолвлены.

Я слышу, как отец резко втягивает воздух. Между нами добрых шестнадцать тысяч километров, но я почти вижу его: как сходятся на переносице брови, как жёстко сжимается рот.

— Ты принимаешь такие решения, даже не поговорив со мной?

Меня не запугает этот опасно тихий голос.

— Да. Потому что это личное решение.

— Личное, значит.

— Именно.

Я прекрасно понимаю: у этого разговора будет неприятное продолжение, как только мы окажемся в Австралии. Отец пустит в ход всё, чтобы отговорить меня от намерения выйти замуж за человека, которого он сочтёт никем.

Но тогда это уже не будет иметь значения. Мы окажемся в безопасности — далеко от Габора и его людей.

— Хорошо. — По голосу слышно, чего ему стоит сдерживаться. — Должен признать, мне очень любопытно взглянуть на этого Эрика. Ладно. Завтра вам сообщат, когда сядет самолёт, и Гэвин заберёт вас от дома на лимузине. Всё ясно?

— Да. Спасибо, папочка.

Я отключаюсь и возвращаюсь в гостиную. Эрик сидит на диване, медленно вращая в ладонях чашку с кофе. Не знаю, сколько он успел услышать.

Я сажусь рядом. Жду, что он посмотрит на меня, но он не смотрит. Лишь когда я начинаю говорить, поворачивает голову.

— Завтра, — говорю я. — Отец присылает самолёт. Если повезёт, через двадцать четыре часа он будет здесь. И тогда всё кончится. Из Австралии ты сможешь без риска связаться с полицией. Туда руки Габора точно не дотянутся.

Я улыбаюсь Эрику, но лицо его остаётся неподвижным.

— А даже если бы и дотянулись, — продолжаю я, — его связи всё равно ничто по сравнению со связями моей семьи.

— Как утешительно.

Он качает головой.

— Я никогда не хотел ехать в Австралию. Ты, конечно, этого не помнишь, но мы не раз об этом говорили. Тогда ты была со мной согласна. Ты не раз говорила, что твоя семья разрушит наши отношения за считаные недели. А теперь у нас и отношений-то толком нет. Как ты думаешь, каковы шансы, что там мы сумеем что-то восстановить?

Я хочу возразить, но он останавливает меня лёгким движением головы.

— Я понимаю, что в нашей ситуации это лучший выход. Я не идиот. Но там я потеряю тебя окончательно.

Я по привычке хочу сразу возразить, но не нахожу слов. Моим чувствам к нему нет ещё и полнедели. Его чувствам ко мне — почти год. Если, конечно, всё, что он говорит, правда.

Иногда я всё ещё в этом сомневаюсь. Но не сейчас.

Будто моё молчание подтверждает его страхи, Эрик снова отворачивается.

— Ты раньше упомянула Мэттью.

— Да. Потому что сказала папе, что между нами всё кончено.

— Его ты помнишь?

Вот, значит, что его мучает.

То, что по какой-то необъяснимой причине из моей памяти исчез только он. Что для всех остальных место в ней сохранилось.

Я бы отдала что угодно, лишь бы понять почему. Что стало спусковым крючком. Какое именно потрясение, какая травма связаны с этим человеком — или с тем, что между нами произошло.

Надо же, я даже дословно помню объяснение доктора Шаттауэра.

Только теперь я уже не могу представить Эрика жестоким. Зато, к несчастью, знаю, что существует жестокая Джоанна — та, о которой ещё совсем недавно сама ничего не знала.