Я бы страшно тревожилась, пыталась узнать, всё ли у них в порядке, но не с этой отчаянной, жгучей тревожностью.

Эла.

Мысль о ней немного возвращает мне опору. Если я дозвонюсь, от неё будет больше толку, чем от любой линии для родственников. Она сумеет навести справки через своих знакомых в больницах — и обязательно это сделает. Эрик ей небезразличен. Она поднимет на ноги всех, лишь бы узнать, что с ним.

Но и она не берёт трубку.

Я должна была догадаться: во всех больницах поблизости и далеко за пределами района уже, наверное, введён план действий на случай катастрофы. Даже в лаборатории у неё сейчас, должно быть, сущий ад.

И всё же после четвёртого гудка включается голосовая почта.

— Эрик, — бормочу я в телефон. — Он был на Центральном вокзале Мюнхена, и я не могу до него дозвониться. Он тебе не звонил?

И это тоже крошечный луч надежды. Может быть, сейчас он первым делом позвонил бы не мне, а Эле.

— Пожалуйста, попробуй что-нибудь узнать. И сразу перезвони мне, ладно? Пожалуйста.

Проходит полчаса. Потом час.

В спецвыпуске по кругу крутят одни и те же кадры, повторяют сводки для тех, кто только что включился, в студии берут комментарии у экспертов.

Экспертов по взрывчатке. Экспертов по терроризму.

Все они осторожны в выводах и призывают дождаться, пока какая-нибудь группировка не возьмёт на себя ответственность.

Потому что в одном уже никто не сомневается: это теракт.

Эла не перезванивает.

Телефон показывает, что я уже сорок семь раз пыталась дозвониться Эрику. Каждый раз — с тем же результатом.

Если бы он мог, он бы ответил. Я это знаю.

Несмотря на моё нападение с ножом. Несмотря ни на что. Он бы не поступил со мной так.

Тем временем уже говорят как минимум о тридцати двух погибших. И ключевое здесь — как минимум. То есть речь идёт только о тех телах, которые уже извлекли из-под завалов.

Я слежу за репортажем уже почти в полубессознательном состоянии.

Какой-то внутренний защитный механизм притупляет панику, снимает её остроту, не даёт мне окончательно рухнуть. На вопрос, откуда во мне вдруг эта огромная привязанность к Эрику, у меня нет ответа. Я знаю только одно: она есть.

Несомненно.

Когда ближе к вечеру у меня звонит телефон, я едва не разражаюсь слезами.

Эла.

На один удар сердца я даже думаю не брать трубку. А если она узнала, что Эрик мёртв? Если неизвестность сейчас сменится правдой, с которой я не смогу жить?

Но я всё-таки отвечаю и чувствую, как слёзы подступают к глазам ещё до того, как Эла произносит хоть слово.

Как выясняется в первые же секунды, она ничего не знает. Она только что прослушала голосовую почту.

— Почему Эрик был на вокзале? — её голос звенит в трубке. — Он за это время не объявлялся? Ты что-нибудь знаешь?

— Нет, — это слово едва слышно; голос у меня такой же бессильный, как и я сама. — Я уже несколько часов пытаюсь до него дозвониться, но…

— О чёрт. Чёрт. — По голосу слышно: она вот-вот расплачется. — Я сейчас же всех обзвоню. Я его найду. Перезвоню.

Она отключается прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Я снова съёживаюсь на полу перед телевизором. Обхватываю руками колени, утыкаюсь в них лбом.

Теперь я смотрю на экран лишь изредка: все кадры мне уже знакомы, их повторяют каждые полчаса, и только время от времени появляется что-то новое. Синие мигалки в сгущающейся темноте. Интервью с очевидцами, видевшими всё с парковки, из дома напротив, из машины.

Потом показывают видео с мобильного телефона: кто-то случайно снял сам момент взрыва — снаружи.

Оранжевая вспышка.

А в следующую секунду — разлетающиеся окна, летящие обломки, рушащиеся стены.

Они повторяют это в замедленной съёмке, и я представляю, как Эрик вздрагивает в зале, вскидывает руки, прикрывая лицо, как его отбрасывает ударной волной, пока он не ударяется о стену или о поезд. Как потом часть потолка обрушивается на него и погребает под собой.

Эти картины ненастоящие, но они вонзаются в защитную оболочку, которой я обтянула душу, как ножи.

Боль скручивает меня. Я слышу собственные рыдания, хочу взять себя в руки — и не могу.

Нет смысла больше себя обманывать.

Если бы с Эриком всё было в порядке, если бы его не было на вокзале, я бы уже давно что-нибудь о нём узнала. После катастрофы прошло больше шести часов.

Шесть самых мучительных часов, какие я только могу вспомнить.

Но он не подал ни единого признака жизни.

Потому что не мог.

Потому что он…

Я всё ещё запрещаю себе додумать это слово. Будто именно оно сделает всё окончательно реальным. Будто всё не решилось уже давно.

В восемь я снова звоню Эле. И опять попадаю на голосовую почту.

Оставляю бессвязное, отчаянное бормотание.

Как я переживу ночь, не знаю. Снова позвонить матери?

Нет. Плохая идея.

В конце концов мне же придётся утешать её, успокаивать, уверять, что со мной всё в порядке.

А потом она ещё позвонит, услышав в утренних новостях о теракте: это ведь было совсем рядом со мной?

Да. Рядом. Но со мной всё хорошо. Я жива. Я в порядке. Да, не волнуйся.

В девять часов всё ещё нет ни заявления, ни видеообращения от террористов. Эксперты считают это нетипичным. Особенно для такого чудовищного теракта.

Число жертв всё растёт. Сейчас оно уже достигло семидесяти одного.

Политики объявляют о мерах, ещё толком не понимая, против кого именно их следует направить. В стране объявлен траур.

В половине десятого я наконец заставляю себя подняться на ноги.

Мне нужно хоть что-нибудь выпить, но я не могу проглотить даже два глотка воды: желудок восстаёт и тут же выталкивает всё обратно. Лишь со второй попытки у меня получается.

Я упираюсь обеими руками в раковину.

Если повезёт, организм примет и водку. Одного стакана должно хватить, чтобы подарить мне четыре или пять часов милосердного забытья.

Я как раз открываю холодильник, когда в замке входной двери поворачивается ключ.

Моё тело движется само, без всякого участия воли.

Из кухни — в прихожую.

И там стоит он.

Неподвижно. За его спиной дверь с тихим щелчком закрывается.

Костюм на нём разорван, по левой скуле тянется ссадина, пыль и грязь на лице лишь кое-как стёрты.

Я не могу вымолвить ни звука.

Ноги слушаются меня не сразу, несут к нему медленно, слишком медленно. Но вот я уже стою перед ним, обвиваю руками его шею, прижимаю к себе — слишком крепко.

Хочу почувствовать. Убедиться, что это и вправду он. Что он жив. Хочу услышать биение его сердца, но слышу только собственные рыдания, вырывающиеся наружу, и не в силах с ними справиться.

Вместо того чтобы обнять Эрика, я вцепляюсь в него, прячу лицо у него на груди, пахнущей дымом и металлом.

И только спустя некоторое время замечаю, что он не отвечает на мои объятия.

Я пытаюсь взять себя в руки. Несколько раз глубоко вдыхаю, пока рыдания не затихают.

Потом немного отстраняюсь от Эрика — не сильно, лишь настолько, чтобы видеть его лицо.

Взгляд у него жёсткий.

И в то же время такой раненый, что у меня почти разрывается сердце.

Когда он заговаривает, он произносит всего одно слово:

— Уйди.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 30

Руки Джоанны разжимаются не сразу. Наконец она отступает на шаг — медленно, почти неестественно медленно, — и между нами возникает расстояние: мучительное и в то же время почти спасительное.

Потом она просто стоит и смотрит на меня. По её лбу и переносице тянутся серые полосы — пыль, оставшаяся на коже от моей куртки.

— Я так рада, что ты жив, — говорит она.

Это первые её слова с тех пор, как я переступил порог.

Я пристально вглядываюсь в её лицо, тщетно пытаясь уловить хотя бы тень фальши.

— Правда? — Мой голос даже для меня самого звучит холодно и жёстко. — Ты в этом уверена?

— Эрик… — Она на мгновение запинается, но сразу продолжает, и теперь её голос звучит твёрже. — Думаешь, я не знаю, что произошло в Мюнхене? Об этом без конца говорят в новостях. Я уже успела представить самое страшное, перебрать в голове все возможные кошмары. И вдруг ты стоишь передо мной — живой. Да чёрт возьми, конечно, я рада.

На одно короткое мгновение всё во мне тянется к ней — с мучительным желанием обнять её и забыть обо всём на свете.

Но в следующую секунду возвращаются те картины. Нож, летящий на меня сверху. Вокзал. Кричащие люди. Мёртвые тела, уже не похожие на человеческие.

— Я очень хотел бы тебе поверить, Джо. Но не могу. Больше не могу.

Она опускает взгляд, находит глазами какую-то точку на плитке и будто цепляется за неё. Несколько секунд — ни движения, ни звука. Потом качает головой и отворачивается.

Я жду, пока она поднимется наверх, и только тогда медленно опускаюсь на пол — там, где стою.

Я не хочу идти ни в гостиную, ни на кухню. Не хочу быть здесь. И где-то ещё — тоже не хочу.

Я хочу… ничего.

Разве так бывает? Ничего не хотеть? Можно ли вообще ничего не желать, ни о чём не думать? Просто быть?

Что за чушь? Неужели я и вправду окончательно схожу с ума? Хотя… человек, который действительно теряет рассудок, способен ещё задаваться таким вопросом?

Я чувствую, как последние силы уходят из тела. Привалившись спиной к комоду, оседаю вниз — как пустая оболочка, как бездушный муляж самого себя.

Взгляд скользит по прихожей. Всё это мне знакомо — и всё же кажется чужим. Маленькая акварель на стене у входа в кухню. Высокая напольная ваза из синего стекла с ветвями пампасной травы. Подставка для зонтов, сваренная из изогнутых металлических пластин, у противоположной стены…

Вещи, среди которых я жил. Вещи, которые вдруг словно больше не имеют ко мне отношения.

Но что вообще осталось от того, что ещё несколько дней назад и было моей жизнью?

Что общего у женщины, только что поднявшейся наверх, с моей Джоанной?

Какое отношение этот дом ещё имеет ко мне?

И даже мой работодатель…

Я закрываю глаза — и тут же снова распахиваю их: передо мной мгновенно встаёт образ кричащего мужчины, чья голень лежит в грязи в метре от него самого.

Я трясу головой, будто этим можно прогнать наваждение, хотя прекрасно знаю: оно вернётся. С тех пор как я вышел с вокзала, оно не отпускает меня ни на минуту.

Зато дорогу домой я вспоминаю с трудом. Помню только, что просто шёл — куда угодно, лишь бы подальше от того чудовищного хаоса.

Машину я так и оставил там. Почему?.. Да потому что всё равно не смог бы выбраться среди скорых и пожарных? Наверное. И ещё потому, что что-то внутри подсказывало: так будет лучше.

Навстречу мне шли люди. Много людей. Все они направлялись к вокзалу, а я хотел только одного — уйти как можно дальше.

Снова и снова мне приходилось останавливаться и за что-нибудь хвататься, когда мир вокруг начинал раскачиваться. Или когда какой-нибудь резкий звук пронзал меня до самой сердцевины и я невольно вздрагивал всем телом.

И перед глазами опять вспыхивали эти картины. Эти страшные сцены на вокзале.

Я пытался поймать такси — безуспешно.

Только тогда мне впервые пришло в голову воспользоваться телефоном. Нелепость. Настолько привыкаешь к этой штуке, что без неё не делаешь и шага. А в тот момент, когда она действительно могла бы пригодиться, попросту забываешь о её существовании.

Телефон всё ещё лежал во внутреннем кармане, но экран был разбит вдребезги. Я просто сунул его обратно. И всё.

А потом вдруг оказался в каком-то заднем дворе. В углу стояла старая, сгнившая деревянная скамья, почти неразличимая в темноте. Я буквально рухнул на неё и закрыл глаза.

Взрыв, крики… Всё повторялось снова и снова.

Когда старик спросил, не нужна ли мне помощь, был уже поздний вечер. Он вызвал мне такси.

Я снова закрываю глаза.

И чувствую: в тёмном углу сознания затаилось нечто, ждущее, когда я наконец облеку его в слова.

Габор.

Неужели он и вправду отправил меня в Мюнхен затем, чтобы я погиб при взрыве?

Сейчас, здесь, на полу прихожей, эта мысль кажется мне совершенно дикой. Если оглянуться назад, весь день вообще выглядит нереальным. Взрыв, обломки, огонь, кричащие люди, кровь повсюду…

И всё же достаточно взглянуть на свои руки и одежду, чтобы понять: я действительно там был.

Но Габор?..

Он отправил меня в Мюнхен лишь потому, что я не отступал и раз за разом требовал включить меня в проект. Он даже предоставил мне лимузин, оплаченный фирмой.

И всё же я невольно задаюсь вопросом, почему машину оформили на моё имя, если все расходы в любом случае покрывает G.E.E. Это странно. Так не делают.

И, помимо этого, остаются ещё и другие странности последних дней.

Нет, это уже не может быть простым совпадением. Столько совпадений не бывает. Я не понимаю смысла происходящего, но каким бы ни был его подлинный фон — Джоанна в этом замешана.

А если ко всему причастны и Джоанна, и Габор, значит, они заодно.

Желудок сводит судорогой. Но сил во мне ещё хватает на то, чтобы подняться и несколькими быстрыми шагами добраться до гостевого туалета.

Когда рвотные спазмы наконец отпускают, я умываю лицо холодной водой.

В гостиной я тяжело опускаюсь на диван. Я больше не могу думать. И не хочу.

Хочется убежать от всего этого. Хотя, даже будь это возможно, я, наверное, всё равно не ушёл бы.

Я смертельно устал. Закрываю глаза, готовый тотчас распахнуть их снова, если передо мной опять вспыхнут эти видения. Но, кроме милосердной темноты, я ощущаю лишь слабый отсвет, проникающий сквозь сомкнутые веки.

Мысль о том, что все двери в доме открыты и Джоанна может войти в гостиную с ножом в руке, я отгоняю.

И вдруг вспоминаю мать. Словно она стоит передо мной и смотрит на меня своей мягкой, тихой улыбкой. Я не помню, чтобы когда-нибудь видел её по-настоящему сердитой. Даже когда у неё были на то все основания, эта улыбка не сходила с её лица.