Никто не обращает на него внимания.

Рядом громоздятся обломки больших табло. За ними, среди рухнувших стен, бушует огонь. Где-то там начинаются платформы. Похоже, взрыв прогремел именно там.

Я иду к кричащему мужчине, перелезаю через тяжёлую деревянную балку, соскальзываю и снова с силой ударяюсь — конечно, раненым плечом.

Какого чёрта я делаю? Там, впереди, был взрыв. Все бегут оттуда. А если это утечка газа и сейчас рванёт снова? Мне тоже надо уходить. И как можно скорее.

Но этот мужчина…

Он кричит так, будто из него уходит сама жизнь. Похоже, ногу зажало. Я хотя бы должен попытаться ему помочь.

Через несколько метров мне снова приходится карабкаться по камням и сломанным балкам. Приступ кашля сгибает меня пополам и на несколько минут лишает сил.

И только добравшись до него, я вижу его голень.

Она лежит в двух метрах от него. Ступня всё ещё в коричневом ботинке.

Никогда в жизни я не видел оторванных конечностей. Но сейчас нельзя, ни в коем случае нельзя терять самообладание.

Кажется, мужчина меня даже не замечает. Его руки судорожно сжимают изорванный обрубок ноги, а щебень под жуткой раной влажно темнеет. Жизнь уходит из него на глазах. Он истечёт кровью.

Нужно перетянуть ногу. Я видел это десятки раз в кино.

Я выдёргиваю ремень из шлёвок и опускаюсь на колени рядом с мужчиной, который уже не кричит, а только жалобно скулит. Кажется, он понимает, что я пытаюсь помочь. Я поднимаю руку с ремнём — и замираю, не зная, с чего начать.

Это не чёртов фильм.

— Я вам помогу, — с трудом выговариваю я. — Вам нужно отпустить ногу. Я попробую её перетянуть.

Ничто не подсказывает, что он меня понял. Его пальцы по-прежнему судорожно впиваются в бедро.

И что теперь? Как вообще…

Чья-то рука ложится мне на плечо и крепко его сжимает.

— Вы врач?

— Нет, — отвечаю я прежде, чем успеваю обернуться.

Поворачиваюсь — и с облегчением вижу оранжево-серебристую куртку фельдшера.

— Тогда отойдите, пожалуйста. Я сам.

Он совсем молод. Ужас в его лице так же явен, как и в голосе. И всё же он изо всех сил старается звучать спокойно, по-деловому.

— Вы сами ранены?

Ранен ли я?

— Нет, ничего серьёзного… я…

— Тогда покиньте здание. Снаружи скоро будут мои коллеги, они вами займутся. Пожалуйста, уходите.

— Что вообще произошло? — спрашиваю я, не слишком надеясь, что он знает ответ.

— Не знаю. Взрыв — и всё. Пожалуйста, уходите.

Я пытаюсь подняться, но не сразу получается. Он крепко берёт меня за плечо — как раз за рану. Я вскрикиваю, и он тут же отдёргивает руку.

— Вы всё-таки ранены?

— Нет… Да. Но не из-за этого.

Пока я встаю, фельдшер уже опускается на колени рядом с пострадавшим, быстро осматривает окровавленный обрубок и начинает рыться в сумке.

Я смотрю в сторону путей. Пыль понемногу оседает, видимость становится лучше.

Разнесённый в щепы киоск. Рядом — несколько неподвижных тел, некоторые вывернуты в нелепых, невозможных позах.

Дальше начинаются платформы. Вернее, то, что от них осталось. Я вижу лишь часть, но и этого довольно: зрелище чудовищно. Закопчённая, искорёженная головная часть скоростного поезда ICE лежит наискось поперёк платформы, из кабины вырывается пламя.

Гигантская стальная балка рухнула на локомотив и смяла его, как жестяную банку. В нескольких местах обшивка разорвана. Наружу свисают теплоизоляция и провода — точно внутренности и жилы.

Вокруг разбросаны чемоданы и какие-то предметы, которых я не могу опознать.

И человеческие тела.

Лишь немногие из них шевелятся. Большинство лежат неподвижно.

Как мёртвые.

Я хочу отвернуться и выйти из здания, как велел фельдшер, но не могу. Только когда рядом возникает кто-то ещё и торопливо кричит, чтобы я немедленно шёл наружу, мне удаётся оторвать взгляд от этого ужаса.

Мужчина в форме железнодорожной полиции уже успевает пробежать мимо меня.

Когда я в последний раз оборачиваюсь, вижу, как молодой фельдшер торопливо складывает вещи обратно в экстренную сумку. Мужчина, лежащий рядом с ним на полу, больше не шевелится. Глаза у него закрыты.

Мне не нужно спрашивать.

Я и так знаю: он мёртв.

С этим пониманием всё вокруг начинает плыть. Развалины качаются перед глазами. Даже фигура фельдшера теряет чёткость, звуки глохнут, словно доносятся из-под воды.

А потом — только темнота.

— Эй, вы меня слышите?

— Да, — хочу сказать я, но, кажется, только думаю это.

Я открываю глаза. Всё расплывается. Несколько раз моргаю — зрение проясняется, но картина от этого не становится понятнее. Лицо прямо надо мной кажется ненормально большим. Угол зрения какой-то неправильный.

Глаза, тревожно глядящие на меня, принадлежат тому самому фельдшеру. Его голова нависает надо мной.

Стоит мне попытаться приподняться, как всё вокруг снова начинает качаться. Я поспешно закрываю глаза, жду несколько секунд и открываю их вновь.

Лучше.

— Вы потеряли сознание, — говорит он, хотя это и без того очевидно. — Сейчас полегче?

Он помогает мне сесть. Я ищу взглядом раненого мужчину.

Мёртвого мужчину.

Он лежит в двух метрах от меня.

Фельдшер замечает, куда я смотрю.

— Я уже ничего не мог сделать, — говорит он, поднимаясь. — Он потерял слишком много крови. Мне нужно дальше.

— Да, — только и отвечаю я.

Он забрасывает сумку на плечо и бежит в сторону платформ.

В зал врывается всё больше фельдшеров, пожарных, полицейских. Та замедленная, почти нереальная вязкость, в которой всё происходило сразу после взрыва, уступает место организованной суете спасателей и экстренных служб — суете, неизбежной после катастрофы.

Многие вокруг меня тоже идут к выходу. Грязные, окровавленные, обезумевшие лица. Подросток пробегает мимо в слезах. Пожарный с лихорадочно-красными пятнами на лице подскакивает ко мне и велит двигаться быстрее.

У самого выхода мне приходится ненадолго остановиться: несколько человек в форме вносят внутрь большой ящик. Потом мне наконец удаётся выбраться наружу.

Я глубоко вдыхаю, и хотя лёгкие обжигает, я уверен: ничего слаще этого воздуха я не вдыхал никогда.

Кто-то набрасывает мне на плечи одеяло и тянет за собой, быстро что-то говоря. Я не понимаю ни слова — сознание не в состоянии зацепиться за чужую речь.

Потом меня осторожно усаживают на низкую каменную ограду. Ко мне тянется рука с пластиковым стаканчиком.

Я беру его и поднимаю голову. Передо мной стоит женщина.

— Как вы себя чувствуете? У вас что-нибудь болит? Вы ранены?

Она красива. В своей чистой белой одежде она кажется почти неправдоподобной на фоне того, что осталось за моей спиной, внутри вокзала.

Ангел в аду.

— Да. Со мной всё в порядке. Вы знаете, что там произошло?

— Пока никто точно не знает. Я могу ненадолго оставить вас одного? Нас здесь слишком мало.

— Да, спасибо. Я справлюсь.

Она кивает и отходит.

Я пытаюсь осмыслить то, что произошло внутри. Тот мужчина не выходит у меня из головы. Я снова вижу его перед собой — кричащего от боли, с руками, судорожно вцепившимися в обрубок ноги.

Я и представить не мог, что человек способен так кричать.

И вдруг в памяти всплывает Габор.

И причина, по которой я здесь.

Двое арабов.

Что с ними?

Я опоздал на несколько минут…

Я опоздал на несколько минут.

Если бы я пришёл вовремя, то стоял бы именно там, где произошёл взрыв. Если бы был таким пунктуальным, как Габор вдалбливал мне снова и снова.

Меня начинает мутить. Я ещё не могу до конца облечь это в слова, но уже чувствую, откуда поднимается эта внезапная тошнота.

Я чудом избежал верной смерти лишь потому, что в момент взрыва не оказался там, где, по воле Габора, непременно должен был быть.

Я поднимаюсь и чувствую, как одеяло соскальзывает с плеч. Мне всё равно. Что-то тяжёлое, тупое легло на мои мысли, замедлило их.

Я подчиняюсь внутреннему голосу, который велит мне немедленно уйти отсюда. И оставить машину, которую добыл для меня Габор.

Голос кажется чужим, но звучит кристально ясно и властно.

Я ухожу с парковки, куда без конца прибывают всё новые машины спасателей и всё новые люди. Никто не обращает на меня внимания. В такие минуты теми, кто ещё способен идти сам, не занимаются.

Голос в голове напоминает мне о неисправной газовой колонке и о попытке столкнуть меня с дороги.

А потом повторяет строки письма, которое я случайно увидел на ноутбуке Габора:

Главный вокзал Мюнхена, 18 октября. 13:10. Подробности последуют.

Ни слова о каких-либо переговорщиках, которые должны были там появиться.

Только время.

Точное время взрыва.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 29

Это Мюнхен. Это вокзал.

Я стою на коленях перед телевизором, как перед алтарём, и смотрю на экран, не в силах осмыслить происходящее.

Камера выхватывает пошатывающихся, покрытых пылью людей, бегущих спасателей, полуобрушившееся здание. Всё это — в мерцающем свете синих проблесковых маячков.

Журналист перед вокзалом с трудом перекрикивает вой сирен.

— Пока точной информации нет. Известно лишь, что на Центральном вокзале Мюнхена произошло как минимум два взрыва, частично разрушивших здание. Есть многочисленные раненые, и, по всему, уже имеются погибшие.

Он отступает в сторону, пропуская двух санитаров с носилками, пробегающих у него за спиной. Видно, какого усилия ему стоит не отводить взгляд от камеры.

Погибшие.

У меня перехватывает дыхание. Эрик ехал на мюнхенский вокзал. Он так отчаянно спешил…

Телефон всё ещё лежит на полу. Я едва могу поднять его — так сильно дрожат руки. Только со второй попытки открываю список последних вызовов и набираю Эрика.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пожалуйста, ответь.

Проходит несколько секунд, прежде чем соединение устанавливается. Только не с ним.

— Набранный вами номер временно недоступен. The number you dialed is not available.

Этого не может быть. Этого не должно быть.

Наверное, сеть перегружена: все пытаются дозвониться до родных и друзей. Успокоить. Сказать, что живы. А те, кто ждёт, лихорадочно ищут связь с теми, кто мог оказаться на вокзале. Как я сейчас.

Ещё раз. Ждать. Не думать. Не впускать в голову эти картины…

— Набранный вами номер временно недоступен…

Если дело не в сети, значит, в самом телефоне. Он лежит, разбитый, под грудой обломков — рядом со своим хозяином.

Нет.

Я не должна так думать. Потому что это неправда. Потому что этого не может быть.

Ещё одна попытка. Тот же результат.

Пока я снова и снова набираю номер Эрика, экстренный выпуск продолжается. По красной бегущей строке ползёт: Спецвыпуск: взрыв на вокзале Мюнхена - число жертв пока невозможно установить - версия теракта не исключается.

После десятого или пятнадцатого звонка я сдаюсь.

Подползаю ещё ближе к телевизору, пытаясь разглядеть Эрика среди людей, пересекающих кадр, хромающих, поддерживающих друг друга. Почти все плачут, но они слишком далеко, чтобы можно было различить лица.

Где-то на фоне — душераздирающий детский крик:

— Мама! Я хочу к маме!

Потом в кадре снова появляется репортёр — с мертвенно-бледным лицом.

— Мы только что получили новую информацию. По-видимому, одна из детонаций произошла непосредственно у путей, в непосредственной близости от поезда ICE 701009 из Гамбурга, прибывшего всего за несколько секунд до этого. По словам очевидцев, взрыв был чудовищной силы и разрушил не только поезд, но и значительную часть здания вокзала.

Позади него проходит мужчина, по комплекции похожий на Эрика, но лица не разглядеть: оно бело-серое от пыли, и лишь через лоб тянется резкая кроваво-красная полоса.

Нет.

Когда он подходит ближе, становится ясно: это не он.

— Сейчас с нами очевидец, находившийся внутри вокзала в момент взрывов, — говорит репортёр.

В кадре появляется пожилой мужчина. Видно, что ему тяжело дышать.

— Можете рассказать, что вы пережили?

Мужчина кашляет.

— Это невозможно описать, — хрипит он. — Я был у главного входа, и вдруг раздался взрыв, страшный, оглушительный… а потом огонь. И дым. Я сразу повернул назад, но успел увидеть, как часть потолка рухнула вниз. Прямо… на людей.

Он отворачивается и проводит рукой по лицу.

— Ещё три минуты — и я стоял бы там сам. Господи. Бедные люди.

— Спасибо, — говорит репортёр.

Камера уходит в сторону: врач скорой помощи забирается в машину. Потом снова показывает здание, из которого по-прежнему валит густая смесь дыма и пыли.

Я знаю: снимать внутри им не разрешат. Или, по крайней мере, не позволят показать то, что они там сняли.

И слава богу.

Трансляция возвращается в студию, где ведущий сообщает номер экстренной линии для родственников. Я записываю его так дрожащей рукой, что потом едва могу разобрать цифры.

Но сперва ещё раз пытаюсь дозвониться Эрику. Мне нужно только одно: услышать его голос. Лишь бы не представлять его мёртвое тело под завалами.

Ничего.

Снова автоответчик.

— Набранный вами номер временно недоступен.

Тогда — горячая линия.

С первого раза занято. Со второго я попадаю в очередь ожидания.

Ждать. В такой ситуации.

Быть обречённой на неведение и бездействие.

Я понимаю, что долго этого не выдержу, и вместе с тем не могу взять в толк, откуда во мне такая сила этого чувства.

Мужчина, о котором идёт речь, мне… нет, уже не чужой. Но и не настолько близкий, чтобы при одной мысли о том, что с ним могло что-то случиться, меня охватывал такой ужас.

Было бы мне так же страшно, если бы речь шла о Дарье? Или об Эле? Их обеих я знаю дольше, чем Эрика. С обеими меня связывает нечто вроде дружбы.

И всё же — нет. Моя паника не была бы такой.