Так и есть. Они распахнуты настежь.

И Эрик не просто проснулся — он ушёл.

Не знаю, почему я этого не ожидала. Мне казалось очевидным, что сегодня он будет беречь себя, отдохнёт. Но, похоже, для него важнее было как можно скорее убраться отсюда.

А может быть, он сейчас в полиции и пишет на меня заявление.

Я включаю эспрессо-машину, сама того не замечая, доливаю воду, достаю из шкафа чашку. Тело всё делает само, пока мысли уносятся куда-то прочь.

Разве тогда, с ножом, было так же?

Нет. Тогда одна часть меня словно окаменела и была обречена лишь наблюдать, а другая, напротив, действовала с пугающей энергией. Это было совсем другое состояние. Не это — рассеянное, отсутствующее.

Надо искать клиники. Сегодня это главное.

Я беру кофе, поднимаюсь в кабинет, включаю компьютер и вбиваю в Google: «специалист амнезия Германия».

Чаще всего поиск выдаёт профессора доктора Хендрика Луттгеса из Гамбурга, который уже много десятилетий занимается исследованиями памяти.

Гамбург.

Туда не сможет навещать меня ни Эла, ни Дарья, моя коллега из фотостудии, ни… Эрик.

Все прочие знакомства, которые я завела в Германии, слишком поверхностны, чтобы я могла доверить этим людям хотя бы половину своих проблем.

Но…

Я ведь могла бы пригласить профессора Луттгеса в Мюнхен.

Разумеется, за деньги. Я профинансирую его следующий исследовательский проект, если только он выяснит, что со мной не так.

Постой. Стоп.

Это звучит так, словно в моей голове заговорил отец.

Проблемы всегда решаются деньгами. В конце концов, этого у нас больше, чем чего бы то ни было. Одна из причин, по которым я приехала в Германию, как раз и состояла в том, что эта философия бесила меня до тошноты.

Но сейчас было бы глупо не воспользоваться всеми возможностями, которые у меня есть. Разве нет?

Я продолжаю искать других специалистов. Ещё один находится в Билефельде, но и это совсем не близко.

Может, просто довериться какому-нибудь неврологу? Или психиатру? Или всё-таки принять предложение Элы и лечь в её клинику?

Я опираюсь лбом на ладони и закрываю глаза.

Я всё ещё слишком привыкла к тому, что другие убирают с моего пути препятствия. Теперь это мне и аукнулось.

Но я и сама справлюсь. Мне просто нужно время.

Если Эрик и правда ушёл, то, в сущности, мне уже некуда спешить.

Поиски и чтение нескольких сложных научных статей отнимают больше часа. Кофе, к которому я почти не притронулась, давно остыл.

Значит, снова вниз — сварить новый.

При этом я едва могу оторвать взгляд от телефона.

Как же мне хочется с кем-нибудь поговорить. Сейчас. Сию минуту.

Интересно, есть ли горячая линия для людей с амнезией?

С телефоном и свежим кофе я опускаюсь на диван в гостиной — и тут же понимаю, что это ошибка. Одной только обстановки достаточно, чтобы вчерашняя сцена снова встала у меня перед глазами.

Эрик, швыряющий мне в лицо всё своё — и вполне оправданное — недоверие. Обвиняющий меня в том, что я наняла убийц.

И ведь я могу себе это позволить.

Фраза так и осталась висеть в воздухе, не произнесённая вслух.

Были ли деньги когда-нибудь темой между нами? Это нелепо огромное состояние, ради которого я ничего не сделала, которого слишком много для одного человека… Кто расплачивался в ресторанах — я или он? Мы делили счёт пополам?

Если, конечно, это «когда-нибудь» вообще существовало.

Я включаю телевизор. Мне до смерти надоели тупики в собственной голове.

На первом канале — мультфильмы, на втором — одно из тех неизбежных политических интервью, от которых накануне выборов в Германии не скрыться так же, как и в Австралии. Я щёлкаю каналы, пока не натыкаюсь на документальный фильм о животных — о том, как выхаживают осиротевших детёнышей выдры.

Просто смотреть и ни о чём не думать — уже облегчение.

После выдр начинается передача о пингвинах. Мысли мало-помалу расползаются.

Почти половина первого.

Не поехал ли Эрик снова в больницу — менять повязки?

Телефон лежит передо мной на журнальном столике, и я, почти не раздумывая, нажимаю в контактах на имя Эрика. Если он не захочет говорить, просто не ответит.

Гудок. Один, второй. После третьего — шорох.

Соединение.

— Да?

— Ты просто ушёл.

Я стараюсь, чтобы это не прозвучало упрёком, но выходит так, будто я боюсь оставаться дома одна. Господи.

— Да.

— Как… то есть… ты в порядке? Рука?

— Насколько это возможно.

Что ж, звонок был плохой идеей.

Я беспомощно ищу слова, а Эрик, судя по голосу, совершенно не настроен со мной разговаривать. Может быть, он уже едет обратно и скоро будет здесь.

— Скажешь, где ты?

Он вздыхает так, словно именно этого вопроса ему сейчас только и не хватало.

— В машине. Еду в Мюнхен, на вокзал. Нужно встретить нескольких важных людей. Если, конечно, эта чёртова пробка вовремя рассосётся.

В его голосе ясно слышится недосказанное: и тут ещё ты со своими звонками.

— Понятно. Тогда не буду тебя задерживать. Счастливого пути.

Разговор ничего не исправил — скорее наоборот, — но винить в этом я могу только себя. Чего я, собственно, ожидала?

Я откидываюсь на спинку дивана, готовая провести весь день в обществе документального канала. Не думать. Не выбирать. Не решать.

Как раз начинается новая передача — и неожиданно задевает меня за живое.

Документальный фильм о динго в Новом Южном Уэльсе.

Дом.

Кадры австралийских горных районов и национального парка Стёрт впервые за многие месяцы пробуждают во мне жгучую тоску по родине. Может быть, отец прав? Может быть, моё место действительно там?

Я почти не знаю мест, которые проплывают передо мной на экране, и всё же они кажутся мучительно знакомыми.

А здесь, если быть честной с самой собой, я до сих пор чувствую себя чужой. Особенно теперь.

И вдруг я понимаю, с кем на самом деле хочу поговорить.

В Мельбурне сейчас половина одиннадцатого вечера. Поздно, но я всё равно решаю позвонить. Если кто-то и будет рядом со мной, то именно этот человек.

Три гудка. Четыре.

Потом связь устанавливается.

— Hello?

— Мама.

Облегчение накрывает меня так резко, что я едва не разражаюсь слезами.

Нет. Плохая идея. Она не должна тревожиться.

— Привет, моя дорогая! Как чудесно слышать тебя.

Теперь она уже не так легко, как прежде, переходит с английского на немецкий: появляются короткие паузы, лёгкий мягкий акцент. Может быть, дело в позднем часе, а может — в том, что родным языком она пользуется теперь слишком редко.

— Как ты? — спрашиваю я, стараясь говорить бодро. — У вас всё в порядке?

— О да. Нам, конечно, очень тебя не хватает — очень-очень, — но в остальном у нас всё хорошо. У папы наконец снова нормализовалось давление, а я скоро буду выступать с докладом о своих проектах на конгрессе по вопросам питания в Сиднее. Правда же, это… fabulous?

— Это замечательно, мама.

— Но теперь расскажи о себе. Как ты? Что нового?

Позавчера я едва не зарезала человека.

Одна только мысль о том, как мама отреагировала бы на такое признание, вызывает у меня почти истерический смешок.

— Всё неплохо. В общем. Просто в последнее время я не совсем здорова, но…

— Ох, ну да, немецкая осень.

Она вздыхает, и в этом вздохе слышится тоска.

— Тебе просто нужно одеваться теплее, моя дорогая. Купи себе пару красивых курток.

— Куплю.

Если я не скажу сейчас, к чему веду, мы окончательно увязнем в пустой болтовне.

— Скажи, мама, можно тебя кое о чём спросить?

— Конечно.

— У меня когда-нибудь раньше были проблемы с памятью? Провалы? Потеря воспоминаний?

Нас разделяют тысячи километров, и всё же я совершенно ясно представляю, какое у неё сейчас лицо в те три-четыре секунды, пока она молчит: лоб собран в задумчивые складки, губы чуть поджаты.

Она одновременно пытается и ответить на мой вопрос, и понять, почему я вообще его задаю.

— Нет, Джоанна. Наоборот, у тебя всегда была лучшая память из всех нас. Помнишь, как папа забыл код от нового домика у бассейна? Ты была единственной, кто его вспомнил, хотя вводила его всего один или два раза, а код, между прочим, был шестизначный. Или тогда, в том отеле в Сиднее…

Я позволяю ей говорить, вытаскивать из памяти одну историю за другой.

Очень скоро речь идёт уже не о моей памяти, а просто о наших общих воспоминаниях. О светлых, родных картинах из мира, в котором мне когда-то казалось, что я неуязвима.

Мама наслаждается этим разговором, я это чувствую. С папой ей редко удаётся говорить так долго — он слишком любит слушать самого себя.

В конце концов я всё-таки перебиваю её:

— Я за последние месяцы ни разу не рассказывала тебе об Эрике?

— Нет, — отвечает она без малейшего промедления. — А что? Кто это?

— Неважно. Уже неважно.

— А-а.

Редко кому удаётся вложить столько смысла всего в два звука.

На несколько секунд повисает тишина.

— Было бы хорошо, если бы ты вернулась домой, Джо, — наконец нерешительно говорит мама.

Она знает, что я не терплю, когда в этом вопросе на меня пытаются давить.

— Германия ведь всё равно может остаться для тебя вторым домом. Ты могла бы проводить там по несколько месяцев в году… Может быть, я даже как-нибудь поехала бы с тобой.

Я молчу, и потому она торопливо добавляет то, чего я и опасалась:

— Без тебя мы как будто не до конца целые. Особенно папа очень страдает оттого, что не видит тебя.

Я не могу сдержать фырканья.

Он страдает разве что оттого, что я нахожусь вне пределов его прямого влияния. Вдруг я приму решение, которое пойдёт вразрез с его интересами.

— Я не хочу тебя ни в чём убеждать, — теперь в её голосе звучит виноватая мягкость, и мне становится её жаль. — Но ты же знаешь, как мы были бы счастливы, если бы ты снова была рядом…

Я слушаю её уже вполуха. Мой взгляд — скорее случайно, чем намеренно, — падает на экран телевизора.

По нему бежит новостная строка, сообщающая об экстренном выпуске через пять минут.

— …я только что говорила с Джаспером и Эшли, они передают тебе большой—

— Прости, мама.

Я читаю то, что ползёт по экрану. Читаю снова и снова.

Не могу поверить. Не хочу верить.

— Мне нужно идти. Прости.

Я обрываю звонок, не сказав больше ни слова. Смартфон выскальзывает у меня из руки. Я даже не поднимаю его.

Подхожу к телевизору и опускаюсь перед ним на колени.

Новостная строка всё ещё бежит.

А потом появляются первые кадры.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 28

Оглушительный взрыв.

Что-то швыряет меня на пол, вжимает в землю, так сдавливает лёгкие, что я не могу вдохнуть.

Воздух… Мне нужен воздух.

Боль — острая, жгучая. В спине, в плече, повсюду. Сверху сыплются какие-то предметы — дикий, нелепый дождь из обломков и разрушения. Я сжимаюсь, прикрывая голову руками.

И вдруг всё обрывается.

Короткий миг глухой тишины — и сразу хаос. Крики, вопли, скрежет, треск. Вокруг клубится тёмная пыль, падают осколки стекла, клочья вещей. Пыль повсюду. Она забивает нос и горло, кашель становится нестерпимым, и я уже не в силах его сдерживать.

Я лежу, кашляю, хриплю, хватаю ртом воздух и пытаюсь понять, что произошло. Взрыв. Газ? Или… бомба?

Надо выбираться. Немедленно. Вон из здания. А если сейчас рванёт снова?

Осторожно поднимаю голову.

Мир вокруг превратился в серую, пепельную мглу. И в этой мгле проступают сцены, похожие на бред. Смутные фигуры возникают будто из ниоткуда: согнутые, перекошенные, они неловко карабкаются по обломкам. Кто-то спотыкается, кто-то бежит мимо, кто-то снова падает — и плачет.

И эти крики.

Отовсюду.

Некоторые — совсем рядом.

Кто-то задевает мою ногу и валится возле меня. Мужчина, весь в пыли. Он стонет, с трудом поднимается и, хромая, идёт дальше.

Я подтягиваю ноги, шевелю руками. В голове — одна-единственная мысль, огромная, подавляющая всё прочее:

Надо отсюда выбраться.

Медленно поднимаюсь и наконец встаю, пошатываясь, посреди крошеного стекла, бетонных обломков, щепы, балок.

Рядом со мной стоит мужчина. Пальто и волосы покрыты серой пылью, лицо усыпано мелкими тёмными точками. Он смотрит на руины широко раскрытыми от ужаса глазами. Неподвижно. Ошеломлённо.

И над всем этим — страшные крики. Совсем близко срывается женский голос:

— Боже… Боже мой!

Из-под обломков выбирается всё больше людей. Я вижу кровь у них на руках, на ногах, на предплечьях. Ещё одна женщина, спотыкаясь, идёт ко мне. Лицо у неё — сплошная серая маска. Платье разорвано, на предплечье зияет длинная тёмная рана.

Чёрная кровь.

Здесь всё чёрное и серое. Будто взрыв вышвырнул краски из этого места.

У женщины подкашиваются ноги. Я делаю шаг к ней, пытаюсь подхватить, но цепляюсь за что-то и падаю вместе с ней. Боль вспыхивает так сильно, что у меня темнеет в глазах.

Рана в плече…

Женщина валится прямо на меня.

— Вы целы? — спрашиваю я, понимая, до чего нелепо это звучит.

— Герхард. Мой… мой муж, — хрипло выговаривает она. — Я провожала его на поезд.

Мне удаётся подняться. Взгляд падает на её окровавленную руку. Она смотрит мимо меня — туда, где выход. Светлое пятно в этом сером, пыльном аду.

— Мне нужно наружу. Пожалуйста.

Я помогаю ей встать. Едва удержавшись на ногах, она уходит, не сказав больше ни слова, и через несколько секунд растворяется в дымной пелене.

Надо идти за ней. Наружу. Прочь отсюда.

Но зал полон отчаянных криков, стонов и снова, и снова — воплей боли, от которых внутри всё сжимается. Совсем рядом.

Метрах в десяти от меня на полу корчится мужчина. Обеими руками он вцепился в бедро; что ниже, в этом хаосе не разглядеть. Какая-то сгорбленная фигура, пошатываясь, проходит мимо, даже не взглянув в его сторону.