Сказать «да» она не может. И не говорит.

— Я пришла напомнить, что отношения бывают другими. Не тем хаосом, в котором ты сейчас живёшь. С кем угодно. Если моя помощь не нужна — зачем звонил?

— Честно? Я и сам задаюсь этим вопросом, — отвечает Эрик. — Это была ошибка. По правде — я понял ещё вчера, пока мы разговаривали. Уходи, Надин.

Она делает вид, что не слышит. Пригубливает кофе — наверняка прикидывает новый ход.

Наблюдаю за ней молча.

Внезапно она прищуривается и берёт на прицел меня.

— Эрик говорит, у тебя провалы в памяти. И касаются они как раз его. По-моему, это о многом говорит. Допустим, он тебя любит. А ты?

Вопрос застаёт врасплох. Ответ, который рвётся с языка — я его почти не знаю, — невозможно произнести вслух. «Нет» прозвучало бы жестоко. Предательски.

А правда в том, что… он начинает мне нравиться. Может быть, это неразумно, рискованно, безрассудно — особенно если вспомнить вчерашнюю вспышку, — но это так. Он по-прежнему за моей спиной, тепло его ладоней перетекает с плеч по всему телу. И он тоже ждёт ответа.

— Не думаю, что обязана отчитываться перед тобой о своих чувствах, — говорю я, вложив в голос ровно столько холода, сколько нужно. — Мы незнакомы. Что я чувствую к Эрику — не твоё дело.

Короткий смешок.

— Ну, раз так — развлекайтесь. Только я знаю Эрика подольше. Ему плохо. И если причина ты — тебя скоро не будет в его жизни.

Эрик убирает руки с моих плеч и делает шаг к ней.

— Ты знаешь меня куда хуже, чем воображаешь. Иначе понимала бы, до чего нелепа эта сцена. Ты хотела, чтобы мы оставались друзьями?

Наклоняется, упираясь ладонями в столешницу.

— С этим покончено. И я произнесу по буквам, раз ты не слышишь: я люблю Джоанну. А ты — последний человек, который способен это изменить.

На мгновение в её взгляде — такая неприкрытая боль, что мне становится её жаль.

— Ладно, — бормочет она. — Я правда хотела как лучше…

Встаёт. Подхватывает сумочку.

— Неважно. Ошиблась.

В дверях оборачивается. Смотрит на Эрика — долго, молча. И уходит, не сказав больше ни слова.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 20

Появление Надин что-то сдвинуло. Возможно, и в Джоанне. Но совершенно точно — во мне.

Это особенное тепло, вспыхивавшее всякий раз, когда она оказывалась рядом, когда мы смотрели друг на друга, разговаривали… Вчера я тщетно пытался его нащупать. Искал — не находил. Надеялся, что оно ещё живо. Страх, что оно исчезло навсегда, и был тем, что приводило меня в отчаяние.

Теперь оно вернулось. Ясное, безошибочное.

— Прости. — Не дежурное слово. — Звонить Надин было глупостью. Просто я…

— Всё хорошо.

Её голос. Её взгляд. Как я мог хотя бы на мгновение допустить мысль — отступиться? Что бы с ней ни произошло, она не виновата. И сейчас я нужен ей как никогда.

Неужели я всерьёз собирался её оставить?

— Она до сих пор тебя любит.

Ни упрёка, ни гнева. Констатация — и только.

Нет. Не сейчас. Я не хочу о Надин. Она — помеха. Особенно теперь, когда всё встало на свои места.

— Это неважно. Давно неважно. Она никогда не была для меня тем, чем являешься ты, Джо. Ни одна женщина не была. И не будет. Мне хотелось бы, чтобы ты не просто верила, а знала. Так же твёрдо, как знала ещё несколько дней назад.

— Мне тоже.

Она делает два шага навстречу. За последние дни — ни единого. Каждое её движение уносило прочь.

Наши взгляды сцеплены, будто между ними натянута нить, и по ней тепло перетекает из её тела в моё.

— Я верю тебе, Эрик. По-прежнему не помню ничего из того, что ты рассказывал. Но верю. Что-то внутри откликается — смутная близость. Может быть, зародыш воспоминания.

— Было бы замечательно.

Ещё шаг. Между нами — неполный метр.

— Мне страшно. Ты понимаешь?

Я пытаюсь представить, каково ей. Не знать — обманывают тебя по-крупному или ты попросту теряешь рассудок. Уже потеряла.

— Да, Джо. Очень хорошо.

— Я верю — и всё равно боюсь довериться. Если сделаю это, а потом выяснится, что ты…

Она подбирает слова. Такие, чтобы не ранить.

— Что лгу?

— Что морочишь мне голову. По каким бы то ни было причинам. Этого я не переживу. И без того… неизвестность, сомнения. Страх.

Последний шаг делаю я. Ищу её руки — пальцы случайно задевают бедро. Она не отстраняется.

Ладони находят друг друга, пальцы переплетаются. Сердце колотится у горла — она наверняка видит пульсацию на моей шее.

Сколько раз мы стояли вот так, лицом к лицу?

И всё-таки сейчас иначе. Совершенно.

Трепет первого прикосновения: примет или отстранится? И тут же — память тела, помнящего, каково это, когда руки, которые ты бережно держишь, ласкают тебя повсюду.

Парадокс. Немыслимая смесь. Ничего подобного я не испытывал прежде.

Сердце рвётся из груди, когда её лицо оказывается в считаных сантиметрах. Я уже не просто чувствую дыхание — вдыхаю, едва оно срывается с приоткрытых губ. Оно ложится целительной пеленой поверх всего, что мгновением раньше жгло нестерпимо.

Что-то тянет ещё ближе — притяжение, которому нельзя противиться. Да я и не хочу. На почти исчезнувшем расстоянии её глаза вырастают — размытые голубые моря. Я падаю в них, не пытаясь удержаться.

Губы соприкасаются. Робко. Почти стыдливо. Мы дышим друг другу в рот, и время обретает иной счёт — не секунды, а ритм, в котором мы вбираем друг друга.

Её рука выскальзывает из моей — и два удара сердца спустя пальцы ложатся на затылок. Кончик языка игриво скользит по контуру моих губ, но мгновенно ускользает, стоит мне ответить. Пугливый зверёк. Тут же возвращается — дразнит.

Всё во мне рвётся к ней. И всё же нетрудно отдаться этой нежной, дразнящей игре. Осторожное узнавание другого — такое бывает лишь при первом поцелуе.

Боль, отчаяние, гнев последних дней — всё разом утрачивает вес.

Секунды проходят или минуты — не знаю, пока она наконец не позволяет кончикам наших языков встретиться. Время перестаёт существовать. Мир вокруг гаснет, когда робкая игра переходит в глубокий нежный поцелуй и мы растворяемся друг в друге.

Мои ладони обхватывают её талию, скользят по спине, притягивают. Её тело — вплотную к моему. Её дыхание — всё чаще.

Поцелуй разгорается. Руки блуждают, лаская, нащупывая, исследуя.

Мои бёдра прижимаются к её — непроизвольно, ритмично. Я не хочу останавливаться. Она подстраивается, позволяет вести — как в танце. Её стон я ощущаю губами, он подстёгивает, и поцелуй делается глубже, требовательнее.

Обрыв.

Её губы отрываются рывком. Ладони упираются мне в грудь, отталкивают.

— Джо… — хрипло, почти без голоса. Руки не слушаются, не хотят разжиматься.

Она мотает головой, дышит тяжело, прерывисто.

— Это было чудесно. Но…

Я не договариваю за неё. Просто жду. Слишком потрясён, чтобы угадывать.

Поцелуй пробудил воспоминание? Или она жалеет?

— Я совсем запуталась. И мне страшно.

— Меня?

— Нет, Эрик. Себя.

— Не понимаю.

Она опускает глаза, машинально трогает посиневший висок.

— Я тоже. Иногда я чужда себе так же, как мне чужд ты.

— Не вспомнила? Ничего?

Качает головой.

— Но теперь могу представить, что влюбилась в тебя.

Она больше не отвергает. Быть может, чувствует: между нами есть нечто…

Внезапно — снова рядом. Снова губы. Не робкие, не игривые — такие, какими были всегда. Нежность и страсть неразделимо.

Отстранившись, улыбается.

— И всё-таки — прекрасно.

Как мало порой нужно, чтобы тяжесть сменилась облегчением. Тревоги не ушли, но внутри поселилось предчувствие рассвета. Надежда, что всё ещё прояснится и обернётся к лучшему.

— Да, — отвечаю, улыбаясь. — Прекрасно.

— Хочу на воздух. Пройдёмся?

Перед мысленным взором — картинка: мы с Джоанной, закутанные в тёплое, бредём по маленькому парку, тесно прижавшись, склонив головы…

— С удовольствием.

Прогулка затягивается. Мы почти молчим, не идём в обнимку, но руки то и дело соприкасаются — словно невзначай. Каждое касание — лёгкая дрожь по всему телу.

У самого дома Джоанна останавливается и заглядывает мне в глаза.

— Дашь свой номер?

Секундная растерянность.

— Да, конечно… Я думал, он у тебя есть, но… да. Разумеется.

— Нет, не было. А ведь должен быть, правда?

Позже мы сидим в гостиной на диване. Её взгляд ничем не напоминает настороженное прощупывание последних дней.

— Расскажешь о нас? Ещё раз. Пожалуйста.

— Конечно, — беру её за руку. — Что хочешь узнать?

— Всё. Я хочу знать всё.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 21

За окнами темно, когда мы наконец умолкаем. Только теперь я осознаю, что с завтрака ничего не ела, — желудок напоминает о себе тихо, но настойчиво.

— Может, приготовим что-нибудь вместе?

Поворачиваюсь к Эрику, веду пальцем по контуру его лица. Знакомо-незнакомо. Всё более знакомо — по капле, по крупице.

— Ты ведь хотел этого ещё вчера.

Улыбка.

— И сейчас хочу.

То, как он смотрит, стоит мне к нему прикоснуться… Столько чувства в этом взгляде — и оно перетекает в меня, набирая силу. Хорошо ли это? Или безрассудно?

Мне больше не хочется задавать себе подобных вопросов. С тех пор как Эрик перестал казаться угрозой, я начинаю видеть его настоящего. Привлекательный мужчина, с которым я знакомлюсь заново, день за днём. Который рядом круглые сутки. Которого не отпугнула моя потеря памяти.

И который целуется так, что…

— Почему смеёшься?

Берёт моё лицо в ладони — бережно, не задевая ушибов.

— Не скажу.

Снова его губы на моих. Язык — сперва нежный, потом зовущий, потом требовательный. Игриво прикусываю ему нижнюю губу.

— Есть хочу.

— О-о. Вот, значит, как.

Берёт за руку и ведёт на кухню.

— Посмотрим… Скампи лучше не трогать, но как насчёт шашлычков из индейки? С твоим фирменным томатным салатом? Всё, что нужно, есть.

Одна мысль об этом удваивает голод.

— Звучит чудесно.

Выкладывает продукты из холодильника.

— Я — мясо, ты — овощи. Мы всегда так…

Осекается. Жалеет о словах прежде, чем они прозвучали. Качаю головой.

— Нет. К сожалению. Но расклад подходит.

Взгляд его уходит в столешницу. За спиной по-прежнему распахнут холодильник.

— Всегда, — повторяет тихо. — Кроме стейков. Со стейками у тебя был особый дар.

Вижу, как отчаянно ему хочется разделить со мной эти воспоминания. Но сколько бы я ни старалась — картинки не возникают.

— Наверное, потому что с детства жарила их вместе с отцом.

Это воспоминание здесь, яркое, как вспышка. Папа и его обожаемые громадные стейки.

— Что ж. Приступим.

Достаёт деревянные шпажки и принимается резать филе индейки ровными кусочками.

Мою помидоры горячей водой. Нет ничего тоскливее ледяного томатного салата.

Эрик мурлычет под нос мелодию — узнаю не сразу. Пожалуй, «Strangers in the Night», если как следует включить воображение.

Тихонько подпеваю и вынимаю нож из деревянной подставки. Давить почти не приходится — лезвие проходит сквозь мякоть как сквозь масло. Идеальные кружки, каждый в полсантиметра. Алые, сочные.

Something in your eyes was so inviting, something in your smile was so exciting, something in my heart told me I must have you… (Что-то в твоих глазах было таким притягательным, что-то в твоей улыбке было таким волнующим, что-то в моем сердце подсказывало мне, что я должен заполучить тебя…)

Всё выходит само собой — легко, радостно. За считаные минуты пять помидоров нарезаны и уложены в салатницу; нежная мякоть с семечками ни разу не соскользнула с края.

Оливковое масло и белый бальзамик наготове, но… Лук. Не хватает лука. Хоть бы одна луковица осталась в холодильнике — одной хватит. Нужно просто сходить, но я не в силах оторвать взгляд от помидоров. От этого алого.

Мне так легко внутри. Хочется мурлыкать, петь, едва ли не пуститься в пляс. Тяжесть последних дней испарилась без следа. Никаких тревог. Никаких мыслей.

И вдруг — серебристая дуга, прекрасная, как выгнутая молния, метнувшаяся ввысь. Её создала я — одним текучим движением.

Пауза длиной в полвдоха.

А потом — падение. Стремительное, неумолимое. Я — сокол в пике, и цель моя ясна, и я не промахнусь. Ни за что. Ни за какую цену.

Вот оно — место на спине, чуть левее позвоночника, под лопаткой. Наконец.

Время замирает. Вижу, как нож устремляется вниз, — и ощущаю разом ликование, какого не испытывала почти никогда, и ужас, от которого меркнет разум.

Что-то во мне пытается остановить руку. Но всё остальное сильнее. Всё остальное жаждет видеть, как лезвие входит в спину Эрика. Не один раз — снова, снова и снова.

В этот миг он поворачивает голову. Глаза распахиваются, тело уходит в сторону — вскинутое предплечье перехватывает удар.

Красное. Блестящее, текучее красное.

Секунду, другую заворожённо гляжу на пятно, расплывающееся по рукаву рубашки. Лишь потом до меня доходит, что произошло.

Что я натворила. Нет. Пожалуйста, нет…

Кричу я — не он. Нож вываливается из пальцев на столешницу. Тот самый, что являлся мне в мыслях днями напролёт, — и которым я только что ударила Эрика. Вот так. Безо всякой причины.

— Боже… Прости. Прости!

Шаг к нему — он отшатывается. В его глазах то, чего я не видела в них ни разу: ужас непонимания и разочарование, от которого что-то рвётся у меня внутри.

Потом, в считаные секунды, всё гаснет. Сменяется чем-то иным. Пытаюсь приблизиться снова.

— Стой где стоишь.

Голос, минуту назад полный нежности, — чистый лёд. Неудивительно. Понимаю. Но…

Первое, что попадается под руку, — нераспечатанный рулон бумажных полотенец. Тянусь прижать к ране — Эрик рявкает: