— Задавайте ваши вопросы, доктор Бартш.

Эрик резко оборачивается.

— Ты серьёзно?!

Опускается рядом со мной.

— Тебе же лучше, Йо. Он тебе не нужен. У нас уже есть помощь…

Улыбаюсь ему. Господи, до чего я устала.

— Пара вопросов. Не сеанс терапии.

— Вот именно, — подтверждает Бартш.

Из внутреннего кармана пиджака он извлекает блокнот и шариковую ручку.

— Вы не узнали Эрика. Так рассказал Бернхард Морбах. Это правда?

Слишком прямолинейное начало. И всё же киваю.

— Да.

Бартш делает пометку в блокноте.

— Но сейчас знаете, кто он?

Нет. Ничего из того, что Эрик рассказывал в последние дни, я не нашла в собственной памяти. Ни вспышки, ни единого совместного воспоминания. Впрочем, сейчас не об этом.

— Да, — вру я. — Всё встало на свои места.

Он задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем нужно, и лишь потом записывает. Не верит.

— Расскажите, что происходило перед тем вечером. До того, как присутствие Эрика вас так встревожило.

Неопределённо пожимаю плечами. Всё, что было прежде, кажется давностью в месяцы.

— Кажется, работала. Немного убралась, приняла душ. Собиралась заварить чай и почитать.

На этом самом диване. Там, где сейчас сидит Бартш.

— И это всё?

— Думаю, да.

Он записывает.

— А накануне аварии с газовым котлом — помните, чем занимались?

Прежде чем я успеваю ответить, Эрик кладёт руку мне на предплечье.

— К чему вы ведёте? Хотите приписать ей…

— Ничего я ей не приписываю, — обрывает Бартш. — Вопрос безобидный. Не понимаю, почему вы так противитесь разговору, герр Тибен. Почему так яростно отвергаете помощь. Вы ведь сами говорили, что ваша подруга в смятении. И герру Морбаху, и герру Габору.

Последние два предложения бьют в самое сердце. До этой минуты я полагала, что психолог явился потому, что Морбах видел, как я в халате выскочила из дома. Оказывается, Эрик обсуждает нашу ситуацию с коллегами.

«В смятении». Вот как он меня описывает.

Кто знает, с кем ещё он обо мне говорил. Если мы действительно пара, это непростительное предательство — и, как ни нелепо, ощущается именно так.

Прижимаю ладони к глазам. Если сейчас разревусь — можно хотя бы списать на усталость?

Рука ложится мне на плечи.

— Доктор Бартш, прошу, уходите. — Голос Эрика. — Вы же видите: она ещё не оправилась.

Выпрямляюсь. Поворачиваюсь к нему.

— С кем ещё ты обо мне говорил?

Над переносицей залегает складка.

— О чём ты?

— Кому ещё ты рассказывал, что я якобы не в себе?

Ни тени упрёка — только измождение. И вот тут слёзы подступают, словно мало мне позора. Отворачиваюсь, высвобождаясь из-под его руки. Тыльной стороной ладони провожу по щекам.

— Йо… Я не говорил ничего, чего Бернхард не разнёс бы без меня. Поверь: не заявись он тогда — никто не узнал бы ровным счётом ничего.

С противоположной стороны столика — деликатное покашливание.

— Упрекать Эрика и впрямь не за что. Он ни разу не отозвался о вас дурно. Только с тревогой…

Эрик вскакивает — и на этот раз, похоже, всерьёз готов броситься на Бартша.

— Не встревайте. Мне не нужно ни ваше посредничество, ни ваша профессиональная забота. В отличие от Йоанны, я прекрасно понимаю, зачем вы здесь, — и подыгрывать не собираюсь.

Бартш дожидается, пока он умолкнет, с терпением, которое оттачивалось годами. Затем обращается ко мне.

— Йоанна. Мне важны прежде всего вы и ваша безопасность. Хотите моей помощи?

Скажу «да» — и это станет открытым объявлением войны Эрику.

Я бы согласилась, если бы ждала от этого толку. И если бы желудок не скручивало всё сильнее. Неужели всё ещё кислородное голодание? Показатели в норме. Что со мной происходит?

— Йоанна? Не торопитесь.

Чувствую, как оба ждут. Бартш — в безмятежном покое. Эрик — на пределе. Глубокий вдох. Выдох. И вдруг взгляд намертво приковывается к кухонной двери.

Не могу оторваться. Словно там что-то, требующее немедленного внимания.

В тот же миг осознаю, как выгляжу со стороны.

Не в себе.

Собираю последние силы.

— Нет. Спасибо, доктор Бартш, но вы не тот человек, который мне нужен. Понадобится помощь — найду кого-нибудь сама.

Рядом Эрик выдыхает с облегчением. Бартш выглядит чуть огорчённым, однако вставать не спешит.

— Могу я, в свою очередь, задать вам вопрос?

Слова вылетают прежде, чем я успеваю их осмыслить.

Бартш чуть склоняет голову.

— Прошу вас.

Я знаю, что хочу спросить. Не понимаю лишь — зачем. Оба мужчины в моей гостиной будут озадачены ничуть не меньше. Голову на отсечение.

— Вас зовут Бен?

Бартш моргает — на долю секунды. Этим всё ограничивается. Удивление он прячет безупречно.

— Нет. Кристоф.

— Понятно.

Надо было налить и себе. Во рту пересохло, а тупая пульсация в висках не сулит ничего хорошего.

— Скажите, Йоанна… — начинает Бартш, но Эрик обрывает его на полуслове.

— Нет. Довольно. Уходите. Скажите Габору что угодно, но нас оставьте в покое.

— Герр Тибен…

— Я сказал — убирайтесь!

Эрик хватает его за руку, рывком поднимает с дивана и выталкивает из гостиной.

— Хватит, чёрт возьми! Трижды просил по-хорошему — трижды вы пропускали мимо ушей. Не уйдёте — вышвырну.

Он сорвался на крик — слишком громкий. Давлю порыв зажать уши, но унять дрожь в руках не в силах.

— До свидания, Йоанна, — доносится из прихожей голос Бартша.

Щёлкает замок. Мгновение — и дверь с грохотом захлопывается.

Мы снова одни.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 16

Грохот входной двери отдаётся в черепе, сплетаясь с гулом пульса. Ни одной связной мысли.

Ярость прожигает нутро, как степной пал. Понимание, что ухмыляющийся ублюдок всё-таки добился своего, лишь раздувает пламя.

— Зачем ты это сделал?

Голос Иоанны долетает словно сквозь толщу воды, хотя она стоит в нескольких шагах.

— Что? — рявкаю я, разворачиваясь всем корпусом.

Жёстко. Грубо. И нет, мне не жаль. Я смотрю ей в лицо и вижу страх, отчаяние, беспомощность. Мне бы устыдиться. Нечем.

Я люблю эту женщину сильнее, чем когда-либо любил кого бы то ни было. И всё же не нахожу слов даже для себя самого — описать то, что творится у меня в голове. Взрывы. Мысленные взрывы, один за другим, без зазора, без паузы. Они не оставляют места для тишины. И вид Иоанны лишь подстёгивает бешенство.

— Зачем ты рассказывал на работе, что я не в себе? Если мы действительно пара, как ты утверждаешь, — это предательство.

— С чего ты взяла, что я рассказывал?

Иоанна вздрагивает.

— Мне ничего не пришлось рассказывать, Джо. Начальник вызвал меня сам. Спросил, что у нас дома происходит. Бернхард к тому моменту уже всё разнёс.

— Но это не повод…

— Ещё какой.

Обрываю без тени сожаления. С каждым словом нарастает мрачное, почти сладкое удовлетворение — будто наконец сорвало предохранительный клапан.

— Это повод. Это корень всего, Джо. Ты помнишь? Нет? Нисколько не удивлён. Тогда напомню. Мой коллега Бернхард стоял здесь, у порога, а ты с воплем вылетела на улицу. В халате на голое тело. Вцепилась в него и принялась умолять: защити, спаси. От меня, Джо. От чужака, который якобы вломился в твой дом.

И ты всерьёз полагаешь, после такого спектакля мне ещё требовалось что-то разносить по фирме? То, что я назвал тебя «не в себе», — не предательство. Отчаянная попытка спасти хоть что-то, чёрт возьми. Всё, что обрушилось на нас за последние дни, началось с твоего поведения. Только с него.

Где-то в глубине сознания шелестит тихий голос: остановись. Ты загоняешь себя. Не встанешь на пути этой волны — она тебя накроет.

— Моё… поведение?

Шёпот. Её шёпот на фоне моего крика — контраст настолько оглушительный, что хочется расколотить что-нибудь голыми руками.

Нарочно. Она делает это нарочно. После всего, что я вынес за эти дни, всё ещё считает себя обиженной. Немыслимо.

Собрав остатки воли, понижаю голос. Сам слышу — получается сквозь зубы, на самом пределе:

— Джо, неужели ты не видишь — именно этого Бартш и добивался? Его подослал Габор. Вбить клин между нами, создать повод от меня избавиться. Неужели не чувствуешь, что он тобой воспользовался? Что нарочно натравил тебя на меня? Ты должна это понимать. Если не поймёшь — я сойду с ума.

— Моё безумное поведение, Эрик?

Повторяет с тем же каменным упрямством. И что-то внутри лопается с почти физическим хрустом.

Всё!

Слово вспыхивает перед глазами, будто выбитое огнём на тёмном фоне. Всё. И я отдаюсь тому, что за ним.

— Да! Именно! Твоё абсолютно безумное поведение! — ору ей в лицо. — Как ещё прикажешь называть то, что ты здесь вытворяешь который день?!

— Это… Ты хоть понимаешь, как это несправедливо, Эрик?

Серьёзно? Она выставляет себя жертвой — посреди этого кошмара?

Голова раскалывается. Хочется выдохнуть из лёгких всю тупиковую, бессмысленную злость — одним долгим криком.

Подставка для зонтов. Рядом, на полу. Два шага, удар ногой — со всей дури. Лязг, скрежет по кафелю, подставка прокатывается через весь коридор и замирает у входной двери.

Иоанна вскрикивает — тихо, коротко. Я разворачиваюсь, хватаю её за предплечья, стискиваю. Глаза распахиваются.

— Больно… Ты делаешь мне больно.

Не слышу. Не хочу слышать. Сжимаю крепче. Всё во мне рвётся заорать ей в лицо, но я делаю ровно противоположное. Голос опускается до шёпота — тихого, ледяного.

— Я пришёл домой ни о чём не подозревая, Иоанна. После отвратительного дня. Мне было скверно, и единственное, чего я хотел, единственное, в чём нуждался до отчаяния, — твои объятия. Твоя близость. Хоть одно тёплое слово.

Вместо этого ты устроила сцену, которую нельзя назвать иначе как безумием. Заявила, что не знаешь меня. Запустила пресс-папье мне в голову. Пыталась вышвырнуть из нашего дома. Заперлась в спальне.

Выставила меня дураком перед Бернхардом, а значит — перед всей фирмой. Ты разрушаешь всё, что было нашей общей жизнью. Может статься, даже пыталась покончить с собой и едва не утащила за собой меня — потому что я в очередной раз кинулся тебя спасать.

Пять дней, Джо. Пять дней я живу в аду. Перестаю узнавать себя. Живу чужой жизнью. И всё это проклятое время оставался рядом. Защищал тебя. Невзирая ни на что.

Секунда тишины.

И меня прорывает.

— А теперь ты встаёшь передо мной и жалуешься на предательство?!

Голос срывается на крик, а руки — сами, помимо воли — начинают трясти её. Сильно. Слишком сильно. Миг осознания — и всё обрывается. Крик, ярость, тряска.

Руки падают.

Ни сил. Ни энергии. Пустота.

Иоанна плачет. Обхватывает себя руками, растирает покрасневшие следы на предплечьях. Не поднимает глаз. Пятится — шаг, другой, — пока спиной не утыкается в стену. Медленно, будто тело перестало слушаться, сползает на пол. Колени к груди. Взгляд — сквозь меня, в пустоту.

Моих рук дело.

На холодном кафеле сидит моя любовь. Сжавшийся комок горя, раздавленный криком, стиснутый грубыми руками, раненный во всех смыслах, какие есть у этого слова.

Ярость ещё тлеет, но до сознания доходит: я перешёл черту. Опускаюсь на корточки, осторожно касаюсь её руки.

— Джо… Прости. Я не хотел.

Резкий рывок — она стряхивает мою ладонь, как обжигающее.

— Я не должен был срываться. Прости. Пожалуйста.

— Нет!

Отползает вбок, цепляясь за стену, поднимается. Несколько шагов прочь.

— Уходи.

Одно слово. Тихое, севшее, окончательное.

Выпрямляюсь.

— Уйти? Хорошо.

Разворачиваюсь. Дверь. Сырой ветер в лицо. За спиной — негромкий щелчок замка. Не хлопнул. Просто выпустил из пальцев. Даже на это нет сил.

Ступеньки. Дорожка. Улица.

Иду. Механически, бездумно, ради самого движения.

Носки ботинок мелькают подо мной, как два бурых жука наперегонки. Лидер сменяется каждую секунду.

Через два квартала опускаюсь на каменную ограду чужого палисадника. Прислушиваюсь к тому, что осталось внутри.

Что я натворил?

Орал на женщину, которую люблю. Говорил чудовищные вещи. Причинил боль — и не только словами.

Полная потеря контроля.

А она, вероятнее всего, больна. И ни в чём не виновата.

Как я мог — именно с ней, из всех людей? Случалось ли прежде хоть что-то подобное?

Никогда.

Вместо того чтобы поддержать её, когда ей хуже некуда, я повёл себя как последний подонок.

Стыдно.

Попрошу прощения. Но сначала — время. Перевести дух, собраться. Подумать о ней, о себе. О том, что творится вокруг. Габор, Бартш, Бернхард.

Будто бреду по полю тлеющих очагов и не знаю, какой тушить первым. И какой вообще в моих силах потушить.

Холодно. Встаю, иду дальше, обхватив себя за плечи. Надо было накинуть куртку.

Через несколько десятков шагов сворачиваю в узкий переулок. Мы живём здесь не первый месяц, а я ни разу сюда не забредал, хотя до дома рукой подать.

Мы почти не интересовались местом, куда переехали. Были слишком поглощены друг другом. Нам хватало нас двоих. Никто третий не требовался — он лишь нарушил бы наш замкнутый мир.

Лишь сейчас замечаю слёзы на щеках. И мне всё равно. Не стираю, не прячу. Пусть видят — здесь меня никто не знает. А если и узнает — какая разница. Может, мы скоро вовсе не будем здесь жить. Может быть…

Останавливаюсь.

Она всё ещё сидит на полу, глядя в стену? Или уже ушла? Может, после моей выходки окончательно уверилась: я не тот, за кого себя выдаю?

Не стал бы её винить. Больше того — понял бы. Разве человек, который любит так, как я ей клялся, способен на подобное? Орать, хватать, беситься — и сбежать, бросив её одну, когда она беспомощнее некуда?