Я сел в такси и назвал адрес. Молча уставился в окно. Больница осталась позади.

За стеклом бетонные фасады пригорода глядели на меня с тупым безразличием.

Два дня больничного. Но сидеть дома невозможно, особенно сейчас, когда на работе всё летит к чёрту. С другой стороны, я мог навещать Джоанну без объяснений и легенд, которые подбросили бы Габору пищу для домыслов. Или Бернхарду.

— Заехать на территорию? — Водитель кивнул на подъездную дорожку.

— Да.

Расплатился. Вышел. Замер перед местом, где ещё два дня назад стоял «Какаду». Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как наш мир был цел. Как слепо мы принимали это за норму, ни разу не допустив, что однажды всё рухнет.

Я запер за собой дверь и сполз по ней спиной на пол. Пустой дом. Почти чужой. Джоанна была здесь всегда, когда бы я ни вернулся. А в те редкие вечера, когда её не оказывалось, я знал: минута-другая — щёлкнет замок, и раздастся:

«Привет, дорогой, я дома!»

Услышу ли я это когда-нибудь снова?

Фрау Швикерат из отдела кадров объяснила по телефону, что больничный можно принести при выходе на работу. Два дня — не стоит беспокоиться. Пожелала здоровья.

Я сварил кофе и сел за кухонный стол. Дымящаяся чашка. Тишина. Снова и снова я прокручивал события последних двух суток, выискивая хоть одну трещину, сквозь которую просочился бы свет разумного объяснения. Всё рассыпа́лось при первом касании логики.

Потом мысли соскользнули к G.E.E. и к Габору. Тема невесёлая, однако я ухватился за неё — хотя бы потому, что думать нужно было о чём-то другом.

С чего Габор отстранил меня от крупнейшего контракта? Все проекты, которые я вёл последние годы, завершались успешно. Да, случались задержки — непредвиденные, неизбежные при больших заказах. Рутина. Не повод разворачиваться ко мне спиной, когда на кону серьёзные деньги.

Или тут постарался Бернхард? Он ведь ещё из аэропорта набрал Габора — в красках доложить, что у нас творится.

«Я бы на твоём месте подумал, стоит ли завтра выходить на работу», — и эта его елейная заботливость в голосе. Мерзавец.

Кофе давно остыл. Тепловатая муть в чашке. Похоже, вместе со всем остальным я потерял и чувство времени.

Встал. Пошёл в гостиную — и тут же замер на пороге. Зачем? Вернулся на кухню. Оттуда в прихожую. Вспомнил о газовой колонке и поднялся наверх, чувствуя, как заходится сердце.

Ванная выглядела так, словно здесь рвались снаряды. Полотенца на полу вперемешку с косметикой Джоанны. Флаконы на полке у раковины опрокинуты. Что здесь вытворяли пожарные?

Нижняя панель колонки снята, облицовка брошена на кафель. Путаница медных трубок, фитингов и проводов напоминала вскрытое тело, подготовленное к аутопсии.

Кто-то побывал здесь — или у полотенец в дымоходе другое объяснение? Кого хотели достать? Джоанну? Меня? Или было без разницы?

И опять — неотступное, главное: зачем?

Я спустился по лестнице и застыл в прихожей, глядя на входную дверь. Чужак, возможно, ходил по нашему дому. По самому сокровенному, что у нас есть. Осквернение — другого слова не подобрать.

Может, он заглядывал и в спальню. Касался одеял, которыми мы укрывались после… Нет. Не касался. А если и касался — только одеяла Джоанны. Моё исчезло.

С ума сойти.

Я вернулся на кухню. Беспокойство грызло изнутри, не давая остановиться ни на секунду. Взгляд на часы — сколько прошло с такси? Нужно помнить, который был час тогда. Не помню.

— К чёрту.

Вслух? Похоже, да. Разговоры с самим собой — это уже знак, что рассудок выбрасывает белый флаг?

Оставаться в доме стало невыносимо. Быть здесь, когда Джоанна лежит отравленная в больничной палате, наедине со страхом, который она наверняка испытывает, — нет. Не могу.

Ей понадобятся свежие вещи. Бельё. Полотенца.

Через полчаса я сидел за рулём.

Остаток дня и двое следующих суток я провёл почти безвылазно у Джоанны. Уезжал только ночевать и ненадолго днём — поесть.

Я рассказывал ей о нас. Поначалу каждая фраза начиналась одинаково:

— Помнишь…?

Всякий раз — молчаливое покачивание головой. В конце концов я перестал задавать этот вопрос. Он ранил нас обоих.

Иногда просто сидел рядом молча, глядя, как она спит. Или делает вид. Я замечал по вздрагиванию ресниц, но не мешал — пусть прячется, если так легче.

Говорила она мало. Лишь однажды разговорилась — об Австралии. О детстве, о друзьях. Об отце — почти ни слова. Я не перебивал. Слушал.

На второй день, ближе к вечеру, я вернулся с прогулки по парку при больнице и увидел: Джоанна сидит одетая на моём стуле — том самом, на котором я просидел бо́льшую часть этих двух суток.

— Меня выписывают.

Не «отпускают домой». Просто — выписывают.

Я не сдержался. Шагнул к ней и обнял. Был готов, что оттолкнёт. Она не оттолкнула. Не обняла в ответ, но и не отстранилась. Я закрыл глаза.

Как мало нужно для счастья, когда ничто больше не воспринимается как должное.

В машине мы молчали. Джоанна смотрела в окно со своей стороны, а я боялся: одно случайное слово — и это невесомое, хрупкое обрушится.

Наконец дом. Я нёс её сумку и на ходу, будто невзначай, положил свободную ладонь ей на спину. Она не отшатнулась — но тело мгновенно окаменело, и я убрал руку.

Джоанна сказала, что устала и хочет прилечь. Через полчаса стояла на кухне передо мной: уснуть не удалось, хотя усталость валила с ног.

Я предложил что-нибудь приготовить.

— Ты хорошо готовишь? — спросила она.

— Лучше всего — вместе с тобой.

Она покачала головой и села.

— Нет. Приготовь для нас. А я посмотрю.

Я кивнул. Готовить для неё — пускай маленький, но настоящий шаг навстречу.

В кладовой стоял морозильник. Я вытащил упаковку креветок — и в этот момент раздался звонок в дверь.

Когда я появился из кладовой, Джоанна уже стояла. Страх в глазах.

— Кто это?

— Понятия не имею. Может, опять кто-то с работы — удалил файл и не знает, куда бежать.

Она двинулась за мной, но в проёме между кухней и прихожей остановилась, вцепившись в дверной косяк, словно боялась упасть.

Я открыл дверь и несколько долгих секунд молча смотрел на человека, стоявшего на пороге.

Доктор Бартш. Штатный психолог «Габор Энерджи Инжиниринг». Улыбка — широкая, отрепетированно-участливая. Я нехотя кивнул в знак приветствия. Внутри поднялась злость — горячая, мгновенная.

Значит, вот как они решили от меня избавиться.

— Добрый вечер, господин Тибен, — произнёс он, и улыбка расползлась ещё шире. — Заглянул проведать, всё ли у вас в порядке. Позволите войти?

https://nnmclub.to

ГЛАВА 15

Мужчина среднего роста, жилистый — и я сразу вижу: Эрик его на дух не переносит. Дважды глубоко вздохнув, он скупым жестом впускает гостя в дом.

— Доктор Бартш. Какими судьбами?

Ещё один врач? Я невольно отступаю вглубь кухни.

Мужчина проводит ладонью по ухоженной окладистой бороде.

— Герр Габор направил меня проведать вас. Ему, разумеется, стало известно, сколь близко вы оказались к катастрофе…

Тут его взгляд находит меня. Задерживается с нескрываемым любопытством.

— Вы, должно быть, Йоанна?

Я так устала. Меньше всего хочется обмениваться любезностями с очередным доктором, и, если в нём есть хоть капля чуткости, он это почувствует.

Прежде чем я успеваю ответить, Эрик уже рядом.

— Йо, это доктор Бартш. Корпоративный психолог из нашей фирмы. Я его не звал — на случай, если ты подумала иначе. Знаю, что тебе сегодня нужен покой.

Может, виновата усталость, но я никак не улавливаю связь. Этот визит — из-за меня? Какое я имею отношение к фирме Эрика? За последние дни он рассказал немало, в том числе о работе. Что-то связанное с возобновляемой энергетикой — перспективное направление, как выразился бы отец.

— Нет. — Лицо Бартша стало серьёзным. — Эрик меня не звал, это правда. Однако руководитель счёл нелишним, чтобы я заглянул. Быть может, сумею чем-то помочь — был бы искренне рад.

Видно невооружённым глазом: Эрику стоит огромных усилий сдерживаться.

— Мы оба прекрасно знаем, зачем вы здесь на самом деле, — произносит он вполголоса. — Ищете повод, чтобы Габор задвинул меня в сторону.

Я смотрю на него искоса. О неприятностях на работе он ни словом не обмолвился.

Психолог качает головой — мягко, почти сочувственно.

— С какой стати Габору этого хотеть? Вы прекрасный специалист, герр Тибен. Поверьте, он это знает не хуже меня.

Лёгким кивком Бартш указывает в сторону гостиной.

— Удобнее было бы присесть. Надолго не задержу, обещаю.

Мне это глубоко претит, и всё же я киваю. Опять чужой человек в моей гостиной.

Бартш устраивается на диване, закидывает ногу на ногу и смотрит на нас выжидающе.

Беру себя в руки.

— Хотите что-нибудь выпить?

Лицо его светлеет.

— С удовольствием. Стакана воды вполне достаточно.

Ухожу на кухню. Рядом с плитой лежит упаковка креветок — медленно оттаивает. То, что Эрик мечтает выпроводить этого человека, мне совершенно понятно: я чувствую ровно то же.

У Бартша особенный взгляд, пронизывающий, — от него кажется, будто тебя видят насквозь. А после знают о тебе больше, чем ты сама.

Впрочем, в моём случае это невеликий подвиг.

К горлу подступает нервный смешок. Достаю стакан из шкафчика, наполняю водой.

— Благодарю, — говорит Бартш, когда я ставлю стакан на журнальный столик.

Делает глоток, не сводя с меня глаз. Откидывается на спинку дивана.

— Йоанна. Очень рад, что вы так удачно пережили аварию. Как вы сейчас себя чувствуете?

Дело не только во взгляде. Ещё — в голосе. Он не неприятный, и всё же в нём есть что-то, от чего хочется одного: выйти из комнаты и забиться куда-нибудь подальше.

— Оставьте её в покое, — отвечает Эрик за меня.

Берёт мою руку, переплетает свои пальцы с моими.

— Хотите подставить мне подножку — пожалуйста. Но Йоанну не трогайте.

Бартш качает головой.

— Ума не приложу, с чего вы это взяли, герр Тибен.

Не дожидаясь ответа, поворачивается ко мне.

— Как давно вы живёте в этом доме?

Приходится собраться с мыслями.

— Около полугода. Примерно.

Бартш одобрительно оглядывает картины на стенах.

— Обстановку выбирали вместе?

Нет. Всё делала одна. Рука сама тянется прочь из хватки Эрика. Что мне ответить?

Взгляд Бартша возвращается ко мне. Разумеется, он недоумевает, почему столь простой вопрос требует таких раздумий.

— Да, — шепчу я.

— Весьма изысканно.

Берёт стакан, задумчиво вертит в руках.

— Жаль, что знакомимся при столь прискорбных обстоятельствах. Отчего вы никогда не сопровождали Эрика на корпоративные вечера? Они куда живее, чем принято думать, — почти все приходят с партнёрами.

Я никогда его не сопровождала, потому что знаю его пять дней. Фраза вертится на кончике языка, но произнести её вслух я не решусь. Пальцы Эрика стискивают мою ладонь заметно крепче.

— Я всегда была занята, — говорю я и ненавижу себя за то, как тихо звучит голос. — Часто работаю допоздна, — добавляю твёрже.

— Ах вот как. Что ж, понятно.

Бартш делает большой глоток.

Сердце стучит слишком гулко. Виной тому голос психолога — или то, что он только что невольно подтвердил мою догадку? Если бы мы с Эриком были парой, я бы ходила с ним. По натуре я слишком любопытна — мне непременно захотелось бы увидеть, с кем он работает.

— Как я уже говорил, злоупотреблять вашим временем не стану. — Бартш выпрямился. — И вам, безусловно, понятно, ради чего я главным образом здесь. Бернхард Морбах недавно у вас побывал, а после рассказал нам, что вы пытались убежать от Эрика. Так, Йоанна?

Мужчина с сумкой для ноутбука. Хватка Эрика становится такой крепкой, что я едва сдерживаю гримасу.

— Это было… недоразумение, — запинаюсь я.

Психолог смотрит в упор.

— По его словам, вы были в смертельном ужасе.

Эрик выпускает мою руку и вскакивает.

— Вот как? Бернхард так сказал? Занятно. Раз он так переживал за неё — почему развернулся и оставил Йоанну со мной наедине?

Бартш наблюдает за ним с невозмутимостью камня.

— Никто вас ни в чём не обвиняет, герр Тибен. Однако, судя по рассказу герра Морбаха, ситуация была, мягко говоря, необычной и наверняка тяжёлой для обоих. А теперь, в свете последних событий…

Эрик побледнел. Стоит в двух шагах от Бартша, кулаки стиснуты.

— Предлагаю говорить начистоту. Что именно вы разглядели в свете последних событий?

Психолог смотрит не на Эрика — на меня.

— Необычное нагромождение проблем. Полагаю, вы согласитесь.

Подчёркнуто непринуждённо подаётся в мою сторону.

— Йоанна, вы ответите на несколько вопросов? Только если захотите. Возможно, мы вместе разберёмся, отчего вам было так страшно.

Ищу взглядом Эрика — но он на меня даже не смотрит. Стоит перед Бартшем, и вся его поза говорит одно: ещё слово — вцеплюсь в горло.

— Вы лезете в мою личную жизнь.

— Это знак заботы, герр Тибен. — Ни тени раздражения. — Мы предлагаем помощь. И я даю слово: всё сказанное здесь останется строго между нами.

Эрик усмехается — коротко, зло.

— Вы и сами в это не верите.

Это стресс последних дней — или он всегда такой? Стараясь не привлекать внимания, вытираю влажные ладони о брюки.

Отчего эта ситуация так выбивает меня из колеи — из-за Бартша или нескрываемой ярости Эрика, — не знаю. Знаю одно: хочу, чтобы всё кончилось. Быстрее всего — пойти навстречу Бартшу и поговорить. Может, удастся сказать что-то, что покажет Эрика в лучшем свете, чем он сам себя выставляет.

Кем бы он ни был, что бы нас ни связывало — в больнице он заботился обо мне. По-настоящему. Могу хотя бы попытаться отплатить тем же.