Ману оцепенела. Всё это время она смотрела не на Фестуса — мимо, в пустоту провала, — и всё же уловила движение краем глаза. Короткое, почти призрачное. Но она готова была поклясться: его рука дрогнула.

Взгляд прикипел к тому месту. Ни вдохнуть, ни пошевелиться, ни додумать мысль до конца.

Невозможно. Он мёртв. Откуда движение?

Объяснение пришло секундой позже — жуткое, но простое. Крыса пробежала вплотную, задела руку, сдвинула на волосок. Какая мерзость.

Желудок скрутило снова. Ману крепко зажмурилась, пережидая спазм, и уже готова была отвернуться — когда со дна провала донёсся звук.

Она узнала его мгновенно. Прежде мысли — кожей, хребтом, нутром.

Стон. Тихий, едва различимый. Он шёл изо рта мальчика, который несколько часов лежал среди обломков со сломанным бедром и множеством укусов. Которого она уже похоронила в собственной голове.

Фестус жив.

Ману стояла над провалом и смотрела на неподвижное тело. Пыталась уместить два этих слова в сознании — и не могла.

Мысли искали опору, не находили. В голове проносились лишь образы, один страшнее другого. Фестус в яме — беспомощный, неспособный шевельнуться. Крысы, семенящие вокруг, принюхивающиеся, буравящие его ледяными чёрными бусинами глаз.

Минута за минутой они подступали ближе, чуя, что добыча почти не способна сопротивляться. Первая отважилась: молниеносный бросок к ноге — и жёлтые резцы вонзились в живую плоть.

Ману увидела его глаза. Запредельный, нечеловеческий ужас в них. И захотела выкричать за него всю боль — до последней капли.

Она наклонилась, подхватила камень, швырнула. Попадёт в Фестуса — пусть. Он жив, и сейчас единственное, что имеет значение, — отогнать тварей.

Камень ударился в балку двумя метрами правее и отскочил в сторону. Мимо.

Ману сгребла целую горсть.

— Прочь! — Камни полетели частой злой очередью. — Пошли прочь!

Один угодил Фестусу в живот. Два других — в серые мохнатые тела. Пронзительный визг, метнувшиеся тени — и крысы бросились врассыпную.

Она наклонилась опять. Собирала. Швыряла. Наклонялась. Это было уже не действие — горячечный бред. Мир плыл, стены раскачивались, земля уходила из-под ног.

Последний трезвый уголок сознания вспыхнул: не отключайся. Упадёшь — к нему, к ним.

Она мотнула головой — резко, до боли в шее. Чёрные мушки отступили, контуры проступили заново. Но она понимала: ещё минута у края — и ноги не удержат.

Отойти. Продышаться. Одна минута — и обратно. Она не бросит его.

Два-три шага к окну — и лишь тогда Ману осознала, что уже уходит. Тело двигалось само, точно марионетка на чужих нитях. Мышцы подчинялись кому-то другому.

Раз она споткнулась, но удержалась на ногах. Добралась до окна. Перелезла.

Снаружи, привалившись спиной к стене приземистого барака неподалёку от фабричного корпуса, наконец выдохнула. Штукатурка осыпалась давным-давно, кровля рухнула, судя по всему, ещё несколько лет назад.

Взгляд упал под ноги. В сантиметрах от носка ботинка полз муравей. Ману проследила за ним: он карабкался через земляные крошки и мелкий сор, который для насекомого наверняка выглядел горными хребтами. И всё же одолевал их без видимого усилия.

Простое, привычное зрелище. Глоток воды после долгой жажды. Мысли понемногу обрели резкость.

Фестус жив. Тяжело ранен, но жив.

Не возвращаться. Ехать. Немедленно. Пожарные его вытащат, и тогда всё наладится. Влетит всем четверым, но остальные тоже примут это, когда узнают, что она спасла ему жизнь.

Образ крыс, вгрызающихся в плоть, полыхнул перед глазами. Из груди вырвался стон.

Не думать. Ехать. Сейчас.

Ману поднялась и огляделась в поисках велосипеда — и в тот же миг резко обернулась.

Звук. Совсем рядом.

Шаги. Быстрые. Близкие.

Она лихорадочно оглядывается. Взгляд цепляется за велосипед — спрятать его она уже не успеет. Ману бросается за барак и вжимается спиной в шершавую стену.

Шаги не стихают, но и не приближаются. Кто-то топчется поблизости, словно не может решить, куда двинуться.

Ману крадётся к углу. Осторожно выглядывает.

И замирает.

Отец Купфера. Стоит у заколоченного окна и отдирает доски — одну за другой, методично, без спешки.

Ману отступает назад. Объяснение может быть только одно: Купфер рассказал отцу всё.

Мысли наскакивают друг на друга. Хорошо это или плохо? Пожалуй — хорошо. Больше не нужно мчаться за помощью. Он вытащит Фестуса. Надо лишь подойти и показать место.

Но тут же — холодок под рёбрами. Она знает от Купфера: старик жесток и непредсказуем. Кто поручится, что он сделает, увидев её.

Скрежет подошв по гравию. Она снова заглядывает за угол и тут же прячется: отец Купфера идёт прямо на неё. Считаные метры. Взгляд упёрт в окно, служившее им входом.

Заметит велосипед — прятаться будет поздно.

Ману вглядывается в его лицо, и решимость вытекает из неё, как вода из треснувшего стакана. Она видела этого человека не раз. Всегда боялась. Но никогда прежде тупая звериная злоба не проступала в его чертах так откровенно. Ледяные глаза. Прорезь рта. Расплющенный боксёрский нос.

Он скользит взглядом в её сторону — Ману отдёргивает голову.

Нет. Ни за что. Он не должен меня увидеть.

Она стискивает зубы и молит — беззвучно, одними губами, — чтобы он прошёл мимо.

Звуки меняются. Ману не выдерживает, снова выглядывает. Мелькнувшая в проёме нога — и вот он уже внутри фабричного корпуса.

Ману выдыхает. Велосипед по-прежнему стоит у стены, на виду. Странно, что не заметил. Первый порыв — подбежать, утащить. Она одёргивает себя.

Вдруг он видел, но не придал значения? Решил — кто-то из приятелей сына бросил и побоялся вернуться. Стоит ему выйти и обнаружить пропажу — поймёт: рядом кто-то есть.

Пусть стоит.

А мне что делать? Заглянуть в окно? Нет. Достаточно ему повернуть голову — и всё кончено.

Ману решает ждать. Он найдёт Фестуса. Вытащит. Вызовет помощь. Всё обойдётся.

Она цепляется за эту мысль, как за перила над обрывом. Фестуса спасут. Им не придётся нести вину за смерть беспомощного мальчика. Повод для облегчения должен быть.

Но облегчение не приходит.

Из глубины сознания выплывают образы — рваные, мутные, как кадры засвеченной плёнки. Рассудок заталкивает их обратно, понимая: впустишь — сожрут всё, что внутри. Крысы. Куски живой плоти. Мальчик, который не способен даже закричать.

Сколько она простояла так — вцепившись ногтями в собственные локти, вдавив затылок в стену, — неизвестно. Может, минуты. Может, вечность.

Звук. Она вздрагивает.

Отец Купфера появляется в оконном проёме. Одним прыжком — на землю. Разворачивается и уходит быстрым деловитым шагом.

Без Фестуса.

Ману стоит неподвижно, пытаясь осмыслить увиденное. Потом доходит: вытащить мальчика в одиночку он не сумел. Ушёл за подмогой.

Значит, есть время.

Она срывается с места. До провала меньше трёх минут. На этот раз она идёт быстро, уверенно, ступня за ступнёй. У зазубренных обломков перекрытия опускается на корточки и, задержав дыхание, смотрит вниз.

То, что открывается ей, память вытравит в душе, как кислота вытравливает клеймо.

Мир гаснет.

Ману приходит в себя на обломках у края провала. Щека прижата к холодному бетонному крошеву. Мгновение пустоты — ни мыслей, ни памяти. Потом всё обрушивается разом и рывком поднимает на ноги.

Боль в локтях, коленях, рёбрах. Она не обращает внимания. Переломов нет.

Пошатываясь, делает шаг к краю. Заглядывает. Увиденное бьёт под дых, но на этот раз она держится.

Фестус на прежнем месте. Однако кое-что изменилось — необратимо.

Череп деформирован. Свод вдавлен внутрь. Волосы слиплись бурой коркой, рядом с головой — тёмная, почти чёрная лужа.

Не это самое страшное.

Самое страшное — две крысы у края раны. Они замерли и смотрят на неё снизу вверх. Морды бурые от крови.

Ману разворачивается. Идёт. Потом бежит — насколько позволяют завалы. Не смотрит под ноги. Спотыкается. Падает. Встаёт. Бредёт дальше.

Наружу. Только наружу. Прочь.

Окно. Подоконник. Тело перелетает через раму. Она спрыгивает, не глядя по сторонам, заворачивает за угол и сползает по стене на землю.

Колени к груди. Лицо в сгиб локтя.

Она плачет так, как не плакала никогда в жизни. Беззвучные судороги сотрясают тело от макушки до пяток. Ни единого звука. Безмолвный распад.

Шаги доносятся уже давно, прежде чем она поднимает голову. Она знает, кто это.

Рывком на ноги. Взгляд из-за угла.

Отец Йенса. Убийца.

Под мышкой что-то тёмное, продолговатое. Секундой позже она понимает — брезент, скатанный в тугой рулон.

Убийца скрывается в здании. Ману прижимается затылком к стене и закрывает глаза.

Сейчас он достанет тело. Завернёт в брезент. Она знает это с ледяной ясностью. Пытается представить, как он спускался в провал, чтобы… и как спустится снова. Но это уже неважно. Он проломил Фестусу череп.

Ману перегибается пополам. Желудок пуст. Изо рта тянется горькая нить.

Время идёт. Она не считает минут.

Убийца появляется снова. Отец одного из её друзей. Тело завёрнуто в брезент, концы стянуты скотчем. Бесформенный пластиковый кокон перекинут через плечо — тяжёлый, нелепый, страшный.

Она смотрит вслед человеку, уносящему мёртвого мальчика.

Когда он скрывается из виду, заканчивается не только детство Ману. Не только юность. Что-то внутри неё — хрупкое, едва окрепшее — ломается с тихим неслышным треском. И срастись уже не сможет.

Через полчаса она забирается на крышу фабрики и снимает флаг.

Ману замолчала.

Она выходила из комнаты только ради школы. Все попытки матери достучаться до дочери разбивались о тишину. На уроках — ни слова. Когда учителя обращались к ней, она смотрела сквозь них, словно через грязное стекло.

Чем занимались Фрэнки, Фоззи и Купфер, она не знала — они учились в других классах. Да и не хотела знать. Вернее — не могла больше видеть никого из троих.

При мысли о Купфере к горлу подступала тошнота. При мысли о Фоззи и Фрэнки накатывала ярость, такая густая и чёрная, что приходилось что-нибудь ломать. Иначе можно было задохнуться.

Мать таскала её по психиатрам, психологам, психоаналитикам. Итог всякий раз был один: горсть разноцветных таблеток и терапевтические сеансы, на которых Ману сидела напротив чужого лица и уходила в самую глубь себя. Губы напротив шевелились, роняли слова. Слова отскакивали, не задевая.

Ману жила внутри. Почти безвылазно. Там существовало лишь то, чему дозволено было существовать. Светлое. Безопасное. Тёплое.

Фрэнки, Фоззи, Купфер, Фестус — в её внутренней вселенной их не было. Не было никогда.

Через полгода её отчислили. Коррекционная школа. Новые врачи. Новые попытки. И всё глубже — на дно.

Почти ровно через год после обрушения фабричной крыши Ману попала в психиатрическую клинику. Поначалу ей разрешали свободно передвигаться. Мать могла навещать.

А потом она впервые стала опасной.

Санитар накричал на мальчишку, а затем ударил в спину — с такой силой, что тот полетел на пол. Мальчик был чуть младше Ману. Тощий, с худыми ногами-палочками.

Похож на Фестуса. До боли.

Крик вырвался раньше, чем она успела подумать. Ману бросилась на санитара, одной рукой вцепилась в волосы, ногтями другой полоснула наискось через лицо. Кровавые борозды на коже.

Набежал персонал. Её скрутили. Ремни впились в запястья. Игла вошла в вену. Темнота.

Когда она пришла в себя, прошли дни. Может быть, недели. Что с ней делали, она не знала.

Зато знала другое.

Тогда, у фабрики, она чувствовала — Фестус жив. И не ошиблась.

Вот почему вернулась. Вот зачем.

Разум был впервые за долгое время ясен — врачи пробно отменили препараты, которыми неделями держали её в медикаментозном сне. И в этой хрупкой ясности она поняла: нужно выбраться отсюда. Забрать себе обратно собственную жизнь.

Зачем — она пока не понимала. До сих пор ей было безразлично, где находиться. Она даже радовалась больнице: можно целыми днями сидеть в углу и жить в своём мире, где никто не причинит боли.

Но что-то сдвинулось. Тихо. Глубоко. Необратимо.

С этого дня Ману заговорила.

Ни одного пропущенного сеанса. Она охотно отвечала, включалась, работала. Демонстрировала кротость. Понимание. Прогресс.

Через полгода её выписали.

Мать плакала от счастья. Ману обняла её и произнесла с улыбкой:

— Я так рада вернуться домой, мам.

Правильные слова. Те, что от неё ждали.

Вечерняя школа. Аттестат о среднем образовании — через силу, но получен. До аттестата зрелости дело не дошло: внимание соскальзывало, мысли разбредались, и всё, на чём они останавливались, тут же стиралось без следа.

В детстве она мечтала стать архитектором. Без аттестата зрелости этот путь был закрыт. Она выучилась на дизайнера интерьеров.

Жизнь Ману потекла ровно. Просто. Узко.

Мужчины не было — и не было никогда. Чужие прикосновения оставались невыносимы. Единственное исключение — родители.

Были несколько знакомых. Коллеги, с которыми она изредка выбиралась куда-нибудь после работы. Надолго не задерживалась — считаные минуты на людях, и уже делалось не по себе.

Друзей не было.

Отец умер, когда ей исполнилось двадцать восемь. Мать — четырьмя годами позже.

Ману нашла это печальным. Только печальным — и ничем больше.

Тридцать девятый день рождения.

Она села на велосипед и поехала вдоль Саара. Тихое место между посёлками Зерриг и Заархёльцбах. Она спустилась к воде, села на берегу.

Река скользила мимо. Закручивались маленькие воронки, всплывали пузырьки.

Крыса вынырнула из куста прямо у ног. Огромная. Замерла — и уставилась в упор.