Рослый мужчина уже стоял перед ним. Раскрытая ладонь врезалась в лоб с такой силой, что Франка отшвырнуло через столик на пол. Превозмогая боль, он поднялся — ждал, что громила добавит. Но тот лишь шагнул ближе и уставился на него холодным, ничего не выражающим взглядом. В опущенной руке — пистолет, направленный Франку в грудь.

— Стой, где стоишь. — Восточноевропейский акцент, тяжёлый и неторопливый. — Дёрнешься — пристрелю.

Франк ни секунды не сомневался: этот не блефует.

Вот он. Человек из тени. Тот, кто всё это время дёргал за ниточки.

Под метр девяносто, грузный, с тяжёлым животом. На правом предплечье белело большое сморщенное пятно — след давнего ожога. Но сильнее всего бросался в глаза дугообразный шрам на лбу, прямо под тёмно-русой линией волос.

Мужчина стоял к Мануэле спиной. Франк бросил на неё быстрый, как он надеялся незаметный, взгляд. Она сидела неподвижно. Отрешённое лицо, пустые глаза. Словно её здесь не было.

— Мы победили, — Франк пошёл ва-банк. — Вы обязаны нас отпустить. Мы играли по вашим правилам и выиграли. Двое мертвы, как и требовалось.

— Ты не победил, — отрезал мужчина.

Краем глаза Франк уловил движение. Ману медленно наклонилась вбок, и её рука скользнула за один из металлических котлов. Что она задумала? Нашла что-то, чем можно ударить?

— Где второй?

— Какой второй?

— Раненый.

— Мёртв, — бросил Франк, вложив в голос всю горечь, на какую был способен.

Громила приподнял бровь и обернулся к Ману.

— Жив, — сказала она спокойно. — Лежит в одной из комнат. В какой именно, не знаю.

Ледяная волна прокатилась по позвоночнику. Что она делает? Этот тип и впрямь не знал, что с Йенсом. Зачем выдавать, что он жив? Она же подписывает ему приговор.

— Веди, — бросил мужчина и шагнул к Франку, не опуская ствола.

Грохот выстрела ударил по ушам так, словно лопнули перепонки. Единственная мысль вспыхнула и оборвалась: Он выстрелил. Всё кончено.

Франк ждал боли. Ждал, что подкосятся ноги и потемнеет в глазах.

Ничего не произошло.

Зато его противник замер с распахнутыми глазами и ртом. Он смотрел куда-то сквозь Франка, медленно оседая, и рухнул лицом вниз. На спине, на коричневом свитере, расплывалось тёмное пятно.

Франк перевёл взгляд на Мануэлу. Она сидела на стуле в прежней позе. Только теперь в её руке поблёскивал маленький пистолет.

— Но… — выдавил он. — Где ты его взяла?

— За ёмкостью. У самого стула.

Другой голос. Ниже. Холоднее.

Франк посмотрел на распростёртое тело и всё равно не мог осмыслить происходящее. Откуда здесь оружие?

— Откуда ты знала?

— Сама спрятала. И не только здесь.

Она помолчала.

— Златко застрелил бы тебя вместе с Йенсом, если бы я не вмешалась. Заставил бы тебя отвести его к Йенсу, довершил начатое, убил наверняка. А потом взялся бы за тебя. Я не могла этого допустить.

— Златко? — Франк запнулся. — Откуда ты знаешь его имя? Он же помогал Торстену…

Короткий сухой смешок.

— Торстену? — Её взгляд скользнул к трупу. — Торстен — ничтожество. Он ни при чём. Златко помогал не ему.

Мануэла выдержала паузу, и когда заговорила снова, каждое слово падало отдельно, точно камень в колодец.

— Мы со Златко вместе позаботились о том, чтобы ты подозревал именно Торстена. Это Златко подбросил ему телефон Йенса, тот самый, что заранее выкрал у тебя. Это он инсценировал моё похищение.

Голос опустился почти до шёпота.

— Нет, Франк. Златко помогал не Торстену. Он помогал мне.

Тогда…

Ману

Ману едет домой на велосипеде и не может перестать плакать.

Ни слова. Никому. Никогда. Они только что повторили это вслед за Фрэнки и поклялись друг другу. Ману не представляет, как ей это выдержать. Она уже задыхается под тяжестью того, что они натворили.

Как с этим жить?

Дома плывут мимо — слева, справа — точно картонные декорации фильма, в котором ей против воли отведена главная роль. Всё вокруг бутафория, а камера нацелена на неё одну. Каждый встречный разглядит: она совершила нечто чудовищное.

Когда она переступит порог, мама заглянет ей в глаза. Обязательно спросит, что случилось. Как врать маме, если ложь написана на лице прежде, чем успевает слететь с губ?

А что ещё страшнее — как врать самой себе до конца жизни? Придётся, если она хочет когда-нибудь обрести покой. Придётся твердить снова и снова: мы не виноваты, крыша обрушилась сама. Возможно, со временем ей удастся в это поверить.

Возможно.

Но почему она не заставила остальных проверить? Не лежит ли Фестус где-то там, внутри. Придавленный. Раненый. Живой ещё.

Почему?

Потому что так решил Фрэнки. Они позволили ему решать за всех. Фрэнки. Вожак.

— Так нельзя, — произносит чей-то голос.

Проходит несколько мгновений, прежде чем Ману понимает: голос её собственный. Слова, брошенные навстречу ветру, тут же вдавлены обратно в уши и отзываются гулом в черепной коробке.

Она жмёт на тормоз так, что заднее колесо идёт юзом. Декорации замедляются и замирают. Словно на неё опустили стеклянный колпак, отсёкший весь остальной мир. Вокруг оцепеневшая тишина. Ни прохожих. Ни машин. Ничего.

Слова, произнесённые вслух, — только что? Или десять минут назад? Двадцать? — мечутся внутри головы, отражаясь от стенок, пойманное эхо, которое не желает затихать.

Так нельзя.

Сколько она простояла — неизвестно. Что-то вырывает её из забытья. Ману оборачивается и натыкается взглядом на мужчину за рулём тёмной машины, подкатившей вплотную. Стекло со стороны пассажира опущено, водитель перегнулся через сиденье.

— Эй, девочка! Ты чего встала посреди дороги?

О нет. Ману отводит глаза. Он заметил. Сейчас догадается, что я натворила что-то страшное. Спросит про фабрику. Про Фестуса. Вдруг он из полиции?

Не оглядываясь, она разворачивает велосипед и вдавливает педали. Прочь от этого человека. Прочь от дороги, ведущей к маме.

Назад к фабрике.

Ей необходимо знать. Быть может, ещё не поздно. Быть может, Фестус жив.

А если не найду? Тогда я ровно там же, где сейчас.

Нет. Тогда я хотя бы попыталась.

Но разве станет легче? А если найду его мёртвым?

Ману стискивает губы. Одно она знает точно: домой сейчас нельзя. Посмотреть маме в глаза и сказать, что всё хорошо, она не сможет. Взглянуть на собственное отражение и солгать себе — тоже. Ни сейчас. Ни потом.

У дыры в заборе она останавливается. Земляной холм загораживает фабричное здание. Ману прислушивается к себе, но внутри ни голоса, ни подсказки. Только пустота.

Запомни. Так будет всегда.

Рывком она протаскивает велосипед сквозь лаз. По ту сторону не садится в седло, а ведёт его в обход холма. Так дольше. Чуть больше времени, прежде чем придётся увидеть.

Здание выступает из-за склона. Ману замирает. На долю секунды вспыхивает мысль: развернуться и уехать домой, как остальные.

Мысль гаснет. Перед глазами встаёт Фестус — сияющий, счастливый. Он стоит у их штаба, а Фоззи говорит ему: ты принят.

Она садится в седло и проезжает последний отрезок до входа, которым они пользовались всегда. Прислоняет велосипед к стене и без колебаний взбирается на подоконник.

Солнце бьёт сквозь пробоину в крыше, заливая желтоватым светом поле обломков. Ману обводит взглядом месиво камней, битого кирпича, реек и переломленных балок. Зазубренные обломки торчат из завалов, словно клинки. Между нагромождениями зияют провалы — там, где просел пол. Отсюда не разглядеть ни их глубины, ни дна. Есть ли там кто-нибудь — тем более неясно.

— Фестус? — зовёт она робко, так тихо, что он не расслышал бы, даже окажись в двух шагах.

Окликает снова, гораздо громче.

Тишина.

Делать нечего — придётся лезть вглубь, через завалы.

Вцепившись в ржавую оконную раму, Ману вытягивает левую ногу и медленно соскальзывает, пока ступня не нащупывает крупный камень. Вроде держит. Подтянув вторую ногу, она пружинисто качнулась раз, другой, проверяя опору. Разжала пальцы и встала на обломки.

Первый провал в шести-семи метрах, ближе к центру зала. Неширокий — поперечная балка рассекает его на две почти равные половины. Три минуты до края: каждый шаг приходится выверять, прежде чем довериться щебню.

В метре от обрыва она останавливается и наклоняется вперёд. Провал около трёх метров глубиной. На дне тот же хаос, что под ногами. Солнце высвечивает его лишь частично, дальний угол утопает в тени.

— Фестус! Ты здесь?

Ничего.

Обойдя провал, она заглядывает с другой стороны. Камни, кирпич, рейки, куски балок. Мальчика нет.

Один провал из шести или семи, а мужество уже на исходе. Как найти его в этом хаосе? Пара кирпичей сверху — и всё, не разглядеть.

Ты вернулась — так ищи. Уйдёшь сейчас — потеряешь последний шанс. Свой и его.

До следующего провала она добирается быстрее. Картина та же: дерево, камень, кирпич, щебень.

Ничего.

С поникшими плечами она направляется к очередной дыре. Осторожный шаг. Ещё один. Вес вперёд. Подтягивает вторую ногу — и поверхность уходит из-под стопы.

Вскрик. Руки рассекают воздух. Ноги ищут опору, но не находят. Тело опрокидывается назад.

Удар о неровное дно выбивает из неё стон. Острая боль прошивает левое бедро, правый локоть вспыхивает огнём. Ману лежит, не шевелясь. Если пол подломится, лететь вниз несколько метров.

Слёзы ползут по щекам. Стиснув зубы, она вслушивается — скрип дерева, шорох камня, любой звук, предвещающий худшее.

Тихо. Камень под ногой просто сместился. Повезло.

Осторожно она ощупывает бедро. Только бы не перелом. Иначе отсюда не выбраться. Больно, но таз двигается, нога тоже. Приподнявшись, задирает футболку. Ссадина с ладонь над тазовой костью. Кровит в нескольких местах, бок наверняка посинеет, но могло быть куда хуже.

На локте тоже ссадина, поглубже. Сгибать руку больно, однако кость цела.

Ману упирается ладонями в камни по обе стороны и медленно поднимается. Бедро пульсирует, но стоит подумать о Фестусе — о том, что с ним, должно быть, случилось, — и собственная боль меркнет.

Тыльной стороной ладони она стирает слёзы и оглядывается. Нет. Она не станет себя жалеть и не станет сдаваться. Она пришла сюда за Фестусом и она его найдёт.

Она его находит в следующем провале.

Ногу в клетчатых брюках она увидела сразу — едва заглянув за край обрушения.

Тонкая голая голень торчала из-под задравшейся ткани, и вся кожа была усеяна мелкими ранками. Ману вскрикнула прежде, чем успела зажать себе рот.

Она нашла Фестуса. И в тот же миг поняла: не верила, что найдёт. Может, вернулась лишь ради собственной совести, может… Неважно. Ничего больше не важно. Нашла.

Нога не шевелилась. Больше отсюда было не разглядеть. Ману торопливо, уже без прежней осторожности, двинулась в обход обрушения.

Лишь добравшись до противоположного края и глянув вниз, она замерла — ноги словно вросли в бетон.

Фестус лежал среди камней и перекошенных балок. Лицом вверх. С закрытыми глазами. Вторая нога была вывернута от бедра под немыслимым углом. На лбу темнела крупная рана, затянутая бурой коркой. Щёки, шея, голые руки — всё испещрено бессчётными отметинами, часть которых ещё сочилась кровью.

Но не раны заставили её согнуться пополам.

Крысы. Они деловито сновали вокруг тела и ползали по нему. А следом — как вспышка, как удар под дых — пришло понимание, откуда на коже все эти ранки.

Целая вечность прошла, прежде чем Ману решилась посмотреть снова. Медленно, невыносимо медленно она опустила взгляд.

Их было немного — семь, может, восемь. Пока она смотрела, животные вели себя тихо. И всё равно это было самое страшное, что она видела в жизни.

Одна крыса перебежала по лицу Фестуса. Из горла Ману вырвался хриплый стон. Но она заставила себя держаться. Думай. Ты обязана думать.

— Пошла! Пошла прочь! — Голос сорвался, полетел в провал и увяз там без эха. — Оставьте его! Слышите? Все — прочь от него!

Она наклонилась, схватила камень, замахнулась — и застыла.

Она бросает криво. Всегда бросала. Что, если попадёт в него? В лицо?

Пальцы разжались сами. Камень глухо стукнул у её ног.

Что делать?

Рассказать остальным? Сказать, что Фестус погиб при обрушении? А главное — что делать здесь и сейчас? Помочь уже нельзя. Но крысы… Нельзя уйти и позволить им грызть его. Нельзя…

Плотину прорвало. Ужас, вина, отвращение — всё разом выплеснулось наружу долгим, рвущим горло криком, который тут же захлебнулся рыданиями.

Тело корчилось в конвульсиях. Она всхлипывала громко, безостановочно. Между всхлипами сквозь стиснутые зубы прорывалось: «О Боже…» и «Нет… пожалуйста…»

Наконец рыдания утихли. Ману выпрямилась медленно, точно после долгой болезни.

Дрожь было не унять. Зубы стучали, руки дёргались помимо воли. Она стояла в слепящем солнечном свете, обхватив себя за плечи, и от этого жеста не становилось теплее ни на каплю.

Вытащить самой? Немыслимо. Не одной.

Вызвать пожарных?

И тогда — что? Всё всплывёт. До последнего слова. Люди будут шептаться за спиной до конца её дней.

«Видишь? Вон та. Это она загнала больного мальчишку в могилу.»

«А он ей верил. Красивой называл.»

В школе каждый ткнёт пальцем.

А мама… Маме это разорвёт сердце. Ману знала это так же твёрдо, как собственное имя.

Фестусу не помочь. Он мёртв.

Но крысы…

Мёртв, — повторила она про себя, как заклинание. — Он ничего не чувствует. Его закопают, и тело всё равно истлеет. Так устроена природа.

Мысль должна была утешить. Не утешила.

А если накрыть? Брезент, тяжёлое одеяло — крысы не доберутся. Но тогда кто-нибудь поймёт: его нашли и промолчали. Тоже нельзя.