— Йенс, — выдохнул он шёпотом.

Тишина. Повторил громче. Ни движения, ни отклика. Осторожно провёл ладонью по спине к повязке. Ткань влажная.

Сколько он ещё протянет с такой кровопотерей? В таком холоде? Часы, может, только часы. А потом балл ему уже ни к чему.

Рука скользнула ниже, к карману тонкой куртки. Ощупал снаружи. Пусто.

Балл ему нужен, — резко одёрнул внутренний голос. Первый балл спасает не его жизнь. Он спасает его семью.

Неужели я в самом деле собираюсь это сделать? Обокрасть тяжелораненого? Отнять последнюю страховку для его близких?

Рука отдёрнулась.

Страховку, которую он когда-то купил предательством, — нашептал второй голос, тёмный и вкрадчивый.

А теперь ты ещё и оправдание себе придумываешь. Первый — жёсткий, трезвый.

Внутри разлилась незнакомая пустота. Его не просто выдернули из привычной жизни — он перестал узнавать себя самого. Где-то в глубине давно пряталась сторона, о существовании которой он предпочитал не знать. Лишь однажды она вышла на свет — тогда, когда они бросили Фестуса.

Тёмная сторона. Готовность ради собственной выгоды совершать поступки, от которых самому становилось жутко.

Грохот обрушился из коридора — прямо за дверью. Франк дёрнулся. Сердце зашлось.

Торстен? Или — того хуже — психопат?

— Франк!

Он замер, перестав дышать. Кто-то звал его по имени. Тихо, слабо — но достаточно отчётливо.

И почти сразу — снова:

— Помоги, Франк! Где ты?

https://nnmclub.to

ГЛАВА 32

04:19

Мануэла. Её голос — ошибиться невозможно. Франк рывком поднялся, едва не потерял равновесие и согнулся от боли. Замер. Выпрямился. Заставил себя продышаться.

Грохот повторился — дальше по коридору — и разом вытеснил всё остальное. Через секунду он уже стоял за дверью.

— Ману? Это ты?

— Франк… помоги. Пожалуйста. Я здесь.

Метров десять. Не больше.

— Иду. Ты ранена?

Тишина. Потом — едва слышно, надтреснуто:

— Не знаю. Кто-то ударил меня. Голова раскалывается. Всё плывёт.

Он двинулся на ощупь. Темнота была непроницаемой, и он боялся наступить на неё.

— Говори. Что угодно — чтобы я тебя нашёл.

— Здесь, — откликнулась Ману совсем рядом.

Она привалилась спиной к стене. Стоило ему опуститься на колени и коснуться её руки, как она подалась вперёд и уткнулась лицом ему в плечо.

— Господи, как хорошо, что ты пришёл. Мне было так страшно…

Плечи её тряслись. Франк молча держал, не торопя.

— Что случилось? Где ты была?

— Не знаю. Сидела возле Йенса, ждала тебя. Потом за спиной что-то зашуршало, я обернулась. Там ещё можно было кое-что различить, но всё произошло мгновенно — надо мной выросла тень, удар, и я провалилась в темноту.

— Не разглядела, кто?

— Нет. Но по телосложению… Господи, если бы не эта темнота повсюду.

— Что значит — «по телосложению»?

— Не знаю. Может быть, тот безумец.

Она знала больше, чем говорила. Франк это чувствовал.

— Ты думаешь на Торстена.

Не вопрос. Утверждение.

— Нет… может быть. Да. По росту — он. Но лица я не видела.

Франк прислонился к стене рядом с ней. Спрятаться. Переждать. Но что именно? Последнее задание, которое принесёт одному из них очко? А дальше? Либо сын Мануэлы, либо его семья. Одно из двух.

Но они оба останутся здесь. В этом бункере. Навсегда.

Как он с ними расправится? Запрёт и оставит подыхать от холода, голода и жажды? Или придёт довершить начатое?

А ещё крысы. Пока они расползлись по всему комплексу, но кто знает, что у этого ублюдка в запасе.

Перед глазами мелькнуло лицо тощего человека из видеозаписи, и невидимый кулак впечатался в живот.

— Уходим, — сказал он, обращаясь к Ману, но больше к самому себе — чтобы оборвать собственные мысли. — Йенс в комнате, здесь рядом. Подальше от крыс. Там мы пока в безопасности. От всех.

— Как он? В сознании?

— Нет. Боюсь, ему совсем плохо. Идём.

Он развернулся и потянул её за собой. Мануэла не противилась — шла следом безвольно, словно лунатик. У комнаты он спохватился: дверь осталась незакрытой. Лишь бы крысы не проскользнули внутрь.

Мануэла замерла на пороге, когда он запер за ними дверь.

— Где он?

— На полу. Два метра перед тобой.

По звукам угадывалось: осторожные шаги, шорох ткани о бетон — она опустилась рядом с Йенсом на колени. Франк сел там, где стоял, привалился спиной к стене. Ледяной бетон мгновенно вытянул из тела остатки тепла. Его била дрожь, и он уже не различал — от холода или от того, что тело попросту сдавалось.

— Дыхание едва уловимое, — донёсся из темноты голос Мануэлы. — Пульс нитевидный. Только бы дотянул до утра.

— Зачем?

Молчание. Потом — настороженно:

— Что значит — зачем?

— Зачем ему тянуть? — Франк и сам слышал мертвенную покорность в собственном голосе. — Через несколько часов мы все будем мертвы.

— Не смей. — Голос её мгновенно отвердел. — Мы ещё можем что-то сделать. Что с третьим заданием?

Он рассказал. О флаге, о Торстене. Мануэла слушала не перебивая.

Когда он замолчал, она произнесла:

— Никогда бы не подумала, что Торстен способен на такое. Но теперь я почти уверена — это он.

— А дальше? Что было после удара?

— Не помню. Очнулась в спальне этажом ниже. Поняла не сразу — вокруг кромешная тьма.

Она помолчала.

— Мне было так страшно…

— Связали?

— Руки прикрутили к каркасу кровати проволокой. Я долго не могла высвободиться. Но оставаться было невозможно — повсюду шуршали крысы. И я всё думала: если он вернётся…

Голос надломился.

— Я вспоминала то видео.

Франк слышал, что она плачет, но подползти к ней не хватило сил. Он просто сидел, привалившись к стене, и слушал её сдавленное дыхание.

— Запястья, — выговорила она чуть погодя. — Изодраны. Не знаю, насколько серьёзно, но, кажется, глубоко.

— Все раны глубокие. Особенно старые.

Слова вырвались прежде, чем он успел их осмыслить.

— О чём ты? Та история?

— Да. Мальчик погиб, потому что нам захотелось развлечься. Погиб, потому что верил — мы никогда не заставим его рисковать по-настоящему.

Почти тридцать лет он носил это в себе. Теперь слова хлынули наружу — неостановимо, как вода из лопнувшей трубы.

— Понимаешь, Ману? Фестус был ребёнком. Он доверял нам, старшим. Знал, что он другой, и полагался на наш разум так, как четырёхлетний полагается на взрослых. А мы выманили его наверх ложными обещаниями. Прекрасно понимая, чем это может кончиться.

— Это была идея Торстена. Думаешь, он потом хоть раз вспомнил?

— Не знаю. И мне всё равно. Каждый остаётся с этим наедине. Моя совесть не отпускает тридцать лет. Да, теперь мы знаем, что Фестус умер сразу. Это снимает один-единственный страх — что мы бросили его живого, когда ещё могли спасти. Но вины не снимает. Ничего не снимает.

— Мы этого не знаем.

— Чего?

— Что он умер сразу.

— Йенс сказал: отец унёс тело, Фестус был мёртв.

— К утру.

Тишина легла между ними, тяжёлая, как бетонные стены вокруг.

— Хочешь сказать, после падения он мог быть ещё жив? И умер лишь через несколько часов?

— Такое возможно.

Мысль обожгла, как раскалённый металл. Франк отдёрнул сознание. Не сейчас. Не этой ночью.

— Возможно. Но я не верю.

— Почему?

— Потому что на одну ночь кошмаров достаточно. Мне нужно думать о другом — как нам выбраться из этой чёртовой игры.

— Шансы невелики. Но не нулевые.

— Неужели?

Он ненавидел этот едкий надлом в собственном голосе. Мануэла, однако, и бровью не повела.

— У Торстена два очка. Оба чужие. Одно моё, другое твоё. Надо забрать.

Мысль была настолько дерзкой, что до этой секунды Франку просто не приходила в голову.

— И как ты себе это представляешь? Он укладывал меня дважды — как минимум. Физически я ему не соперник. Тем более со сломанными рёбрами и разбитым носом.

— Ты сам только что ответил на свой вопрос.

— Чем?

— Физически мы бессильны. Верно. Но у нас есть то, чего нет у него. Голова. Вот ею и будем работать.

Поразил даже не смысл сказанного — тон. Ровный, собранный, почти деловой. Словно она обсуждала план на утро, а не побег из ловушки.

— Когда я очнулась там, внизу, страх парализовал меня. Ни единой связной мысли. Хотелось только одного — умереть, лишь бы всё кончилось. Потом проснулся инстинкт. Тупой, звериный. Я начала выкручивать руки из проволоки. Боль была невыносимая, и, чтобы не сойти с ума, я заставила себя думать. О том, где я. О сыне.

Она помолчала.

— Я увидела его лицо. Так отчётливо, будто он стоял передо мной. И решила — не сдамся. Буду драться. За него. За себя. И тогда подумала: если Франк жив, мы должны перехитрить Торстена. Вдвоём.

Франк вздрогнул.

— Если я жив?

— Йенса ударили ножом. Меня оглушили. Я обязана была допускать худшее.

— Понятно.

Мысли сорвались с места. Она права. Абсолютно, неопровержимо права. Надо отобрать оба очка — это единственный шанс.

Но есть ещё очко Йенса. Он едва не забыл.

Странно, что Мануэла не спросила. Но забрать его за её спиной невозможно. Значит, придётся сказать.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 33

04:54

— Когда Торстен увёл у меня из-под носа флажок, а с ним и второе очко, я вдруг подумал: зачем оно ему, если у него уже есть очко Йенса? Со стетоскопом у него и так набралось бы два. К чему тогда возня с флажком?

— То есть ты думаешь, это не Торстен сделал такое с Йенсом?

— Не знаю. Но даже если он — его могли спугнуть прежде, чем он нашёл очко. Может быть, мы и спугнули.

Мануэла молчала. Франк не торопил. Втайне он надеялся, что она сама предложит обыскать карманы Йенса. Тогда стало бы не так мерзко — ведь секунду назад он готов был сделать это сам.

— Как бы то ни было, — произнесла она наконец. — Наши два очка у Торстена. Надо их вернуть.

Надо было догадаться. Мануэла и не думала о том, о чём думал он. Ей бы в голову не пришло обобрать раненого.

— Ладно, — отозвался Франк, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вопрос — как.

— Что-нибудь придумаем.

Оба замолчали. Франк лихорадочно перебирал варианты, но мысли раз за разом соскальзывали к Фестусу. Только образы были уже другие — не те, что преследовали его все эти годы.

Раньше он видел Фестуса на крыше старой фабрики. Смеющегося, раскинувшего руки. Кровля подламывается под ногами. Огромные, распахнутые от ужаса глаза. Бледное лицо, уходящее за конёк.

Теперь перед глазами стояло другое. Искорёженные, неестественно вывернутые конечности среди битого шифера. Тусклый, остекленевший взгляд. Алая нить крови в уголке рта.

— Тебе когда-нибудь удавалось не думать об этом? Хоть ненадолго забыть?

Значит, её терзало то же.

— Нет, — честно ответил Франк. — Бывали моменты, когда казалось — отпускает. Но забыть — нет. И не забуду.

— Я тоже. Иногда думала — сойду с ума. Неделями не могла заснуть. Закрываю глаза — и его лицо, тут же, перед самыми веками. А если проваливалась в сон, через минуту просыпалась с криком.

Пауза. Потом:

— Ты винишь себя за то, что тогда, как вожак, решил — бежим?

Укол в груди. Острый, глубокий. И дело было не в рёбрах.

— Да. Конечно. Хотя без конца твержу себе, что эта история с вожаком — ерунда. Мне было столько же, сколько вам. Мы были детьми. Никто ничего не сделал, потому что все боялись. А ведь речь шла о жизни. Думай кто-то иначе — сказал бы.

— Я хотела помочь. Я вам говорила.

Франк попытался сесть поудобнее. Рёбра тут же отозвались раскалённой болью.

— Брось, Мануэла. Ты удрала так же, как все. Хотела бы помочь по-настоящему — не побежала бы за нами.

Шорох. Мануэла сменила позу.

— Неправда. Вы трое рвались бежать. Замять всё. Тряслись — вдруг выплывет, зачем Фестус полез на ту крышу. Вы бы мне рта раскрыть не дали.

— Погоди. — Голос Франка дрогнул. — Ты хочешь сказать, виноват я один? Потому что был вашим вожаком?

Мануэла помедлила.

— Нет. Не так. Но ответственность на тебе была. Ты был вожаком — как бы ты сегодня это ни называл. И мог остановить всё с самого начала.

— Торстен не отступился бы. Это его идея, он горел ею.

— Не уверена. Фестус хотел стать своим. Среди нас — и прежде всего рядом с тобой. Он на тебя равнялся. Боготворил тебя. Откажись ты — ему бы в голову не пришло лезть туда. Он это сделал, чтобы ты его заметил.

— Что?!

Франк резко выпрямился — и тут же согнулся, хватая ртом воздух.

— Что ты несёшь? Ты это всерьёз? Фестус хотел в банду, вот и всё. Ради этого и полез. На испытание, которое придумал Торстен. Не я. И с которым все согласились. Ты тоже.

— Ты знаешь, что я права. Хватит врать себе, Франк.

Он помнил. Чертовски хорошо. Знал, что она отчасти права. Но то, что Мануэла ткнула его в это именно здесь, именно сейчас, казалось жестоким. Впрочем, он не собирался позволять человеку, который сам стоял рядом и молчал, вешать на него одного всё.

— Ты правда считаешь, что виноват я?

— Нет. Но ты мог это предотвратить. Вернее всех. И ты виноват в том, что мы сбежали. Даже не проверили, дышит ли он.

— Это ничего бы не изменило. Когда мы уехали, Фестус был мёртв.

— Ты знал это тогда?

Тишина.

— Нет, — произнёс он едва слышно.

— А сейчас знаешь наверняка?

— Да. Йенс рассказал.

Молчание повисло между ними — тяжёлое, плотное. Потом Мануэла заговорила совсем другим тоном:

— Кто, по-твоему, устроил всё это?

— Понятия не имею. Но он психопат.

— А если за этим стоит отец Йенса?

Та же догадка, что и у Торстена. Франк машинально пожал плечами, хотя в темноте она не могла этого видеть.