Встретится ли моя энергия с её — там, за чертой? Узнаем ли мы друг друга? Сольёмся ли в единое целое, в какой-нибудь энергетический симбиоз?

Способны ли энергии любить?

Он хмыкнул. Забавная мысль для человека в гробу.

А те, кто был близок друг другу, но умер давным-давно, — находят ли они друг друга там, куда всё устремляется после смерти? Встречу ли я отца? Мать? Бабку — старую дуру, промотавшую отцовское наследство и не оставившую мне ни гроша?

Её я накажу энергетическим лучом. Он усмехнулся. Представил, как это выглядит — наказание энергетическим разрядом. Усмехнулся снова. Но звук вышел чужой — гортанный, обнажённый, слишком громкий. Предсмертный смех.

А потом что-то прорвалось. Он хохотал во всю грудь и в тот же миг понял, что не так. Этот смех звучал безумно. Нет — это был не смех. Это был крик.

Бастиан Таннер лежал в заколоченном ящике и кричал, выворачивая душу наизнанку, от ужаса.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 44.

В ящике стало жарко. Душно. Бастиан замечал это лишь краем сознания — так боковым зрением угадываешь движение на периферии, когда взгляд прикован к чему-то другому.

Он отгородился от действительности. Всё его внимание было устремлено вспять — в детство.

Ему хотелось вспомнить что-нибудь, пережитое с отцом. Отчаянно, до боли. Он надеялся, что здесь, в такой близости, какой не случалось прежде, память наконец сжалится. Не сжалилась.

Мать проступала в тёмном тоннеле воспоминаний куда отчётливее. Бастиан долго пробирался вслепую, цепляясь за невидимую нить, пока из темноты не выплыло её лицо.

Красивая женщина. Длинные каштановые волосы, добрые глаза почти того же тёплого оттенка. Черты расплывались, лишь волосы и глаза проступали ясно. Впрочем, нет — теперь и губы стали различимы. Они шевелились. Мама пела колыбельную. Голос — мягкий, обволакивающий — окутывал его, точно тёплый ветер.

Жила-была мать, и было у неё четверо детей: Весна, Лето, Осень и Зима.

Бастиан подпевал. Он помнил каждую строчку. Мать улыбалась, гладила по волосам. Что-то произнесла — он не разобрал. Но это было ласковое, нежное, он чувствовал безошибочно.

Она подняла палец — слушай — и запела снова. Бастиан тихонько вторил.

Весна дарит цветы, Лето — клевер в полях, Осень — спелый виноград, а Зима — белый снег.

— Мама, — прошептал он. — Обними меня. Пожалуйста.

Этот взгляд. Столько нежности, столько безоговорочной любви — той, какую способна дарить лишь мать маленькому сыну.

Но что-то переменилось. Он ощутил перемену кожей, раньше, чем разумом. Ледяной сквозняк пронёсся сквозь уютную картину, развеял тепло, и Бастиан содрогнулся.

Глаза матери погасли. Начали расти — неестественно, жутко. В них проступил страх. Рот раскрылся шире, чем способен раскрыться человеческий рот.

Бастиану стало страшно. Его мама…

Рот всё рос, превращаясь в зияющую чёрную пещеру. Оттуда тянуло могильным холодом. Пасть надвинулась, поглотила, вырвала из того места, где он только что был.

Он замотал головой.

— Нет! Мама, не надо! Останься!

Распахнул глаза — чернота не рассеялась. Жар, пот, лихорадочная дрожь.

Заболевает? Уже болен?

Нет. Умирает.

Сколько раз он задавался этим вопросом — каково это. Что чувствуешь, когда жизнь по капле покидает тело. Теперь узнал: начало напоминает болезнь.

Толчок вырвал его из забытья. Он вскрикнул. Ещё толчок. Ещё. Ящик затрясло, зазвучали голоса. Его подняли. На миг накатила острая дезориентация — и тут же жёсткий удар.

Сквозь сумятицу в голове он понял: ящик швырнули в яму. Первый глухой удар по крышке превратил догадку в уверенность.

Его хоронили заживо.

Ещё лопата земли — и зычный голос снаружи. Сквозь деревянные стенки просочились неразборчивые слова. Короткие, лающие команды.

— Есть! Сейчас! — донеслось сверху.

Тупой звук рядом — лопату бросили у самого ящика. Шаги, удаляющиеся шаги. Тишина.

Бастиан вслушался. Пот жёг веки. Он с трудом протиснул руку к лицу, потёр глаза и задел нос. Сквозь стиснутые зубы прорвался сдавленный стон.

Боль вонзилась раскалённой иглой — он едва не потерял сознание.

Рука упала. Замер. Ждал, пока отпустит. Пока хоть что-нибудь произойдёт.

Время утратило очертания.

Шаги. Много. Приближались и удалялись, а с ними накатывал и откатывал гул голосов. Нарастал, слабел, стихал.

Затем — одинокий мужской голос. Властный, зычный. Настолько, что Бастиан расслышал каждое слово даже из своей могилы. Глухо, но разборчиво.

— Добро пожаловать, друзья, братья и сёстры. Мы собрались этой ночью, чтобы почтить память наших семей и свершить возмездие за страдания, причинённые им и всем нам в давние времена. Взгляните на эту женщину и станьте свидетелями моей мести. За моего отца.

Смысл дошёл до Бастиана, но помутнённый рассудок не смог достроить мысль до конца. Не успел — в тот же миг донёсся женский всхлип. Он сразу понял: Анна.

— Нет… Прошу, не надо… — Голос срывался, тонул в рыданиях. — Вы обещали… Обещали отпустить, когда он придёт… Я сделаю всё. Всё, что скажете. Только не это. Он здесь. Ведь он здесь… Пожалуйста…

Причитания стихли, и громовой голос перекрыл тишину:

— Вытаскивайте.

Торопливые шаги. Грохот, сотрясший ящик. Удар. Ещё. Полоска света у края — и крышка с протяжным скрежетом распахнулась.

В сарае царил полумрак, но Бастиан всё равно зажмурился и отвернулся. Тут же пожалел — нос ударился о стенку.

— Вылезай! — рявкнули сверху.

Он торопливо приподнялся, пока не передумали. Каждая секунда на счету. Может, ещё получится убедить главаря. Но для этого нужно встать перед ним.

С огромным трудом он поднялся на ноги — ящик лежал в яме глубиной около метра. Едва выпрямился, чья-то рука железной хваткой сомкнулась на плече и рванула вверх.

Зрелище, открывшееся перед ним, казалось кадром из ночного кошмара.

Двенадцать стульев в центре помещения переставили: круг раздвинули, разомкнули, превратив в полукруг. Посредине по-прежнему возвышался табурет.

Перед стульями на полу мерцали десятки свечей — полсотни, а может, все семьдесят.

На каждом стуле — фигура в тёмно-багровом облачении. Все обращены к нему. Чёрные маски-личины скрывали лица. Лишь у того, кто сидел в центре, маска отливала золотом.

Перед ним — массивный стол. Алтарь. На алтаре лежала Анна.

Обнажённая. В отличие от рассказа в отцовском дневнике, её не обездвижили — растянули на каменной поверхности и привязали за руки и ноги. Руки вытянуты далеко за голову, верёвка уходит под алтарь.

Анна повернула к нему лицо. Расширенные от ужаса глаза, опухшие веки. Бастиана прошило ознобом.

Он перевёл взгляд на золотую маску — и вопреки хаосу в голове - узнал мгновенно. Из-под ниспадающего до пола облачения того, кто восседал в центре и вершил обряд, выглядывали красные кроссовки.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 45.

— Вы, — сипло выдавил он.

Слово вырвалось само.

— Молчать, — отрезал Бернхард Ширер. — Ты узнаешь, за что сегодня умрёшь. Но сперва твоя шлюха поймёт, что такое настоящая боль.

— Нет… пожалуйста… — взмолился Бастиан.

Удар в спину вышиб воздух из лёгких. Колени подломились, и чьи-то руки тотчас вздёрнули его обратно.

— Ты искупишь то, что твой отец сотворил с каждым из нас. И будешь помнить об этом до последнего вздоха.

— Мой отец никому не хотел зла. Он пытался спасти невинных людей. Зачем вы это делаете? Господи, зачем?

Что-то тёплое побежало по ногам. Бастиан осел на колени и разрыдался, захлёбываясь собственным страхом.

— Пожалуйста. Отпустите нас. Я ни в чём не виноват.

— Мерзость, — Ширер сплюнул слово, точно обжёгся. — Какое ничтожество. Раз ты настолько жалок, я не позволю тебе видеть то, что ждёт твою Анну. Даже она не заслужила терпеть это на глазах у слизняка вроде тебя.

Голова в маске едва заметно повернулась.

— Завяжите ему глаза.

Ладони возникли по обе стороны его головы. Что-то мягкое легло на веки и стянулось узлом на затылке — платок или шарф, он не разобрал.

Бастиан замер на коленях, уронив подбородок на грудь. Земляной пол амбара холодил колени. Впереди полукругом — тринадцать безмолвных фигур и алтарь, на котором лежала его Анна. Он не смел шевельнуться и только тихо всхлипывал.

Пусть приставят ствол к затылку. Пусть нажмут на спуск. Пусть всё кончится.

А потом Анна заскулила. Тихо — и почти сразу громче, пронзительнее, истеричнее.

Первый вопль, почти нечеловеческий, прошил его до костей. Бастиан рухнул лицом в грязь, щека впечаталась в пол, в глотку хлынула пыль — но всё утонуло в криках существа, терзаемого за пределами всякой боли.

Когда показалось, что выносить это невозможно ни мгновением дольше, он заорал ей навстречу. До разрыва лёгких, снова и снова. Всякий раз, решив, что больше не может, слышал Анну — и начинал заново.

Две глотки швыряли друг другу свою муку. Одна — телесную. Другая — душевную.

И вдруг — тишина. Оглушительная, как обвал.

Анна умолкла. Из горла Бастиана тоже не вырывалось больше ни звука.

Она мертва.

В ритме рваного, хриплого дыхания перед глазами замелькали картины. Анна. Они вдвоём. Мгновения, бывшие счастливейшими в его жизни. Никогда прежде он не знал такой нежности, такого тепла. Никогда чьё-то прикосновение не дарило ему столько счастья, как за то короткое, ослепительное время рядом с ней.

Бедная, мёртвая Анна. Он не сумел её спасти. Себя — не сумеет тем более. И не захочет.

Мог бы подняться — сам лёг бы в тот ящик. Смерть казалась наградой. Там они снова будут вместе.

Бастиан едва не расхохотался. Они жаждали покарать его за отца, когда-то пытавшегося разоблачить секту. И всё же победа останется за ним: сами того не ведая, они дарили ему избавление, зарывая в землю и позволяя наконец умереть.

Нельзя смеяться. Выдашь себя.

Он стиснул зубы.

— Поднимите его.

Голос впился в сознание и выволок обратно — в последний раз — в холодный, жестокий мир.

Его поставили на ноги и придержали, чтобы не рухнул. В ноздри ударила едкая вонь собственной мочи.

— Первый шаг свершён.

Тон Ширера переменился. Громовые, повелительные ноты уступили чему-то вкрадчивому, заклинающему.

— Теперь у меня для тебя подарок. Подойди. Взгляни. — Он помолчал. — Снимите повязку.

Где-то в глубине сознания мелькнуло: сейчас что-то произойдёт. Но ничего не происходило. Бастиан подумал о тишине гроба и затосковал по ней.

Лишь бы не тянули.

Целую вечность спустя повязку сняли. Мир расплывался мутным месивом. Бастиан моргнул раз, другой — очертания нехотя проступили.

Ширер на прежнем месте. Недвижим. Безмолвен. Лишь голова в золотой маске дёрнулась раз-другой — странно, механически.

Транс, — подсказал голос изнутри.

На алтарь было наброшено тёмное полотно. Под тканью угадывался силуэт человеческого тела. Они накрыли Анну.

Последний проблеск человечности.

Слева — низкий столик. С его края мерно стекала кровь, собираясь на полу в тёмную лужицу. Инструменты на столешнице перемазаны бурым: клещи, тяжёлый деревянный молоток. У самого края — остро заточенная отвёртка. Странное дело: она одна казалась нетронутой.

Между красными кроссовками Ширера на полу стояла корзина размером с пивной ящик, только стенки повыше.

Ладонь упёрлась в спину и толкнула.

Бастиан переставлял непослушные ноги, покачнулся, удержался и сделал следующий дрожащий шаг. До корзины оставалось пять метров.

Ширер молча смотрел на встречу.

Четыре.

Три. Бастиан замер, но ладонь в спину двинула дальше.

Два.

Взгляд зацепился за отвёртку. Тот самый инструмент из галлюцинаций — сомнений не осталось.

Ещё шаг — и он увидит.

Он сделал его. Заставил себя опустить глаза.

Чёрная пелена накрыла мир.

Там, у его ног, в корзине между красными кроссовками дьявола, лежала залитая кровью голова Анны.

Всё обрушилось в пылающее пекло. Тело зажило собственной жизнью, а сам Бастиан сделался лишь зрителем — бестелесным, отстранённым.

Лёгкий разворот корпуса — рука метнулась к отвёртке и в том же движении пошла по дуге к груди Ширера. Почти без сопротивления остриё пробило ткань робы, вошло в плоть и погрузилось так глубоко, что снаружи торчала лишь рукоять.

Секунда. Другая. Он ждал, что его оттолкнут, оттащат. Ничего не произошло. Тогда он выдернул отвёртку с влажным хрустом и ударил снова.

Тело на табурете запрокинулось и грузно рухнуло навзничь. Бастиан кинулся следом, навалился всем весом. Где-то далеко, будто чужой, звучал его собственный крик.

Никто не останавливал. Он бил снова и снова, как берсерк вгоняя стальной стержень в плоть, покуда не иссякла последняя капля сил.

Рука соскользнула с мокрой рукояти. Поднять её он уже не мог. Перевалившись, скатился с мёртвого тела и распластался рядом на полу.

Изнеможение накрыло его. Следом пришло облегчение: он покарал дьявола за то, что тот сотворил с Анной.

Теперь — пусть делают что хотят.

Время перестало существовать. Вряд ли он пролежал долго, когда сквозь пелену слабости пробился странный звук. Настолько неуместный, настолько немыслимый в этих стенах, что Бастиан ценой огромного усилия приподнялся — ровно настолько, чтобы увидеть: одна из фигур встала со стула.

И аплодировала.

Он попытался осмыслить увиденное. Рассудок отказал.

Хлопки стихли. Рука поднялась к лицу. Растопыренные пальцы легли на чёрную маску и медленно, почти церемонно сняли её.

— Браво, — произнёс Ширер.

И улыбнулся.

Бастиан окаменел. Лицо Ширера исказила дьявольская ухмылка.

Взгляд Бастиана скользнул вниз, судорожно отыскивая обувь, и наткнулся на красные мыски, торчащие из-под подола робы.