Он свернул в узкий переулок — туда, где стоял дом Мии. И дом доктора.

Может, всё-таки поговорить с Дреесом о странностях в голове? Эти щелчки — чем не повод завести разговор, который и без того давно назрел?

Голод и жажда навалились разом — Бастиан вдруг сообразил, что с утра ничего не ел и не пил.

— Вот вы где.

Голос Мии возник словно ниоткуда. Она стояла прямо перед ним, а рядом Дреес привычно хмурился, глядя с тревогой. Бастиан не заметил, как они приблизились, хотя шёл не опуская глаз, — слишком глубоко ушёл в собственные мысли. До дома оставалось каких-нибудь полсотни метров.

— Что вы делаете на улице? — спросил он, быстро совладав с удивлением, и улыбнулся Мие.

— Идём к Франциске. Нужно кое-что обсудить.

— Я с вами.

Он шагнул было вперёд, но Мия удержала его:

— Нет. Прошу вас. В вашем присутствии она не станет разговаривать. Чужие выбивают её из колеи.

— Понятно, — кивнул Бастиан.

Он не понял ровным счётом ничего. И это его нисколько не заботило. До чего славно, когда большинство вещей попросту не трогает.

— Где вы, собственно, пропадали? — поинтересовался Дреес.

— В амбаре.

Их лица изменились мгновенно. Одного короткого взгляда друг на друга оказалось достаточно.

— В амбаре? — Мия понизила голос почти до шёпота. — Вас кто-нибудь видел?

Бастиан пожал плечами.

— Вроде бы нет.

— Это было крайне неразумно. И опасно.

— И что же? — подался вперёд Дреес. — Нашли хоть что-нибудь? След вашего друга? Подруги?

— Ничего. Пара старых стульев.

Ложь далась без усилия — по сути, он и не лгал. Отведи он их туда прямо сейчас, на полу вокруг того стола не обнаружилось бы ничего, кроме грязи и пыли.

— Держите. — Мия протянула ключ. — Скоро стемнеет. Не бродите снаружи — ступайте в дом.

— Ладно. — Он принял ключ. — Можно перекусить?

— Разумеется. Только у меня негусто.

— Что-нибудь да найдётся.

Они снова переглянулись — многозначительно, почти заговорщицки.

Удивляйтесь, — подумал Бастиан. — Голова работает как часы. Я вижу всё насквозь.

— Нас не будет долго, — бросила Мия уже на ходу.

Да хоть до утра.

Он зашагал к дому, прошёл на кухню и распахнул холодильник. Почти пуст. Стенки и полки выглядели так, словно их не протирали целую вечность.

Два пакета молока, наполовину опустевшая бутылка воды, запаянные в пластик колбаса и сыр да одинокий кусок масла — вот и всё нехитрое содержимое.

Как можно так жить? — мелькнуло в голове, но тут же угасло. Какая разница.

В навесном шкафчике обнаружилась корзинка с нарезанным хлебом. Края ломтей подсохли и начали каменеть.

Масло он проигнорировал, соорудил бутерброд с сыром и колбасой. Хлеб оказался суховат, но первый кусок Бастиан жевал с таким блаженством, что невольно замычал.

Стакана под рукой не нашлось. Он глотнул молока прямо из пакета, перевёл дух — и приложился снова.

С бутербродом в руке двинулся вдоль столешницы, заглядывая в ящики и шкафчики. Аскетизм Мииного быта поражал и на этот раз.

Несколько чашек и тарелок в одном шкафу. Специи, сахар, мука — в другом. В ящике — пара ложек, ножей, вилок. Казалось, для жизни ей не требовалось почти ничего.

А мне-то какое дело?

Дожевав, он покинул кухню и, повинуясь безотчётному импульсу, прошёл в спальню Мии. Если не считать отсутствующих фотографий, комната в точности повторяла ту, где он ночевал.

Кровать под бледным, тщательно разглаженным покрывалом. Крохотный ночник на тумбочке — и больше ничего. Стерильность музейной витрины.

Бастиан подошёл к тумбочке и выдвинул ящик — машинально, с будничной невозмутимостью.

Невозмутимость оборвалась в тот самый миг, когда он заглянул внутрь.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 33.

Одного взгляда было достаточно. Измятый лист бумаги, обтрёпанный и надорванный по левому краю, — Бастиан мгновенно понял, что́ держит в руках.

Рукописная страница из записной книжки постояльца, которую Мия когда-то разодрала на части. Значит, записи всё-таки уцелели — вопреки её клятвам. Во всяком случае, не все сгорели.

Он вытащил лист без колебаний и пошарил в глубине ящика. Пусто.

Мысль о том, что подумала бы Мия, — чужая спальня, чужая тумбочка, — даже не мелькнула в голове. К чему? Он и сам не знал, происходит ли всё это наяву или он опять бредит с открытыми глазами.

Не заглядывая в написанное, Бастиан вышел из её комнаты и прошёл к себе. Там, за шкафом, была припрятана записная книжка.

На пороге он задержался. Лежит ли она ещё на месте? Праздное любопытство — ничего больше.

Лежала. Пришлось отклонить шкаф от стены и, кряхтя, тянуться изо всех сил, пока пальцы не нащупали наконец потрёпанный корешок.

Бастиан бросил книжку на тумбочку, опустился в кресло и развернул вырванную страницу. Обе стороны покрывал убористый почерк. Кое-где мелкие разрывы прошли прямо по буквам, отдельные слова было не разобрать, но смысл от этого не терялся.

Запись датировалась двадцать пятым днём.

Дневник. День 25.

Я должен наконец пересилить себя. Перенести на бумагу то, что не вмещается в слова. Нечеловеческая жестокость, с которой это существо в людском обличье изуродовало и умертвило свою жертву, сопротивляется любой попытке описания.

И всё-таки я обязан попытаться. Пусть я и сознаю́: самый страшный эпизод моей жизни не пригодится в работе. Подобному не место в газете — даже если речь о материале про дьявольскую секту. Но для полиции каждая строка может оказаться бесценной.

Бастиан опустил лист. Уставился в стену, не видя её.

Журналист. Автор записей был журналистом.

С этим окончательным, уже неоспоримым пониманием в груди шевельнулась надежда: постояльцем Мии был его отец. Иначе зачем судьба забросила именно Бастиана в эту глушь?

Он замер, прислушиваясь к себе. Искал отклик — вспышку радости, укол горечи, хотя бы тень волнения. Ничего. Гулкая пустота.

А чего он, собственно, ждал? Какие чувства надеялся обнаружить, если всё вокруг в любую секунду может оказаться миражом больного рассудка?

Мысль обожгла яростью, а мгновением позже придавила бездонной, ватной тоской. Но ведь само умение это ощутить — разве оно не доказательство? Может ли безумец осознавать собственное безумие? Может ли с подобной ясностью наблюдать, как разум ускользает из-под ног?

Потом. Об этом потом. Сейчас — дочитать. Что-то в этих строках оказалось для Мии настолько невыносимым, что она вырвала страницу.

Во время ритуала я отчётливо ощущал ужас, сковавший всех присутствующих перед Человеком без имени. Он висел в воздухе — густой, осязаемый, почти зримый. Мне чудилось, я различаю его запах.

Всё это время тот говорил медленно, с нарочитой величавостью — будто священник на амвоне. При содержании произносимых слов это выглядело верхом изощрённого безумия.

Психопат. Законченный, абсолютный психопат.

Когда он бесстрастно, точно хирург, приступающий к рутинной операции, начал своё действо, я решил, что вот-вот потеряю сознание.

Каждое его слово врезалось в память. Выжигалось в душе, оставив незаживающие рубцы:

— Ныне ты будешь предан боли. Ты изведаешь муку, какой не доводилось терпеть ни одному смертному. Ты станешь молить о гибели, но ты рождён для страдания. Оно будет долгим. Утешься лишь тем, что в конце тебя ждёт милосердие смерти.

Он велел перенести обездвиженного мужчину к алтарю и уложить на камень.

Я видел его глаза. Он понимал, что́ сейчас произойдёт. Обезумевший от ужаса и не способный пошевелить даже пальцем. Ему ввели какое-то зелье — яд, полностью сковавший тело, но пощадивший дыхание.

Господи, рука отказывается слушаться. И всё же я обязан продолжить.

Рядом с алтарём стоял невысокий столик. Деревянный молоток. Клещи-гвоздодёр. Нож с длинным лезвием. И ещё один предмет, который я сперва принял за маленький ледоруб. Нет — это была отвёртка, заточенная на конце до игольной остроты.

Хотя к этому моменту Бастиан уже погрузился в странную, почти уютную отстранённость, рука, державшая лист, вдруг затряслась так, что строчки расплылись перед глазами.

Отвёртка. Заточенная до острия.

Сидеть он больше не мог. Отшвырнул лист, вскочил и заметался по комнате — из угла в угол, мотая головой механически, бессмысленно, словно пытаясь стряхнуть наваждение.

Откуда? Откуда он знает эту отвёртку? Что с ним, чёрт возьми, происходит?

Сколько продолжалось бесцельное кружение — минуту, десять, полчаса, — он не помнил. Как не помнил и собственных мыслей. В какой-то миг ноги подломились, он рухнул обратно в кресло и поднял лист негнущимися пальцами.

Он начал с клещей.

Произнёс что-то о священной боли, которую жертва примет во искупление людских грехов, и сомкнул губки на мизинце ноги.

Боже.

Раздавил. Потом следующий палец. И следующий.

Господи, дай мне сил.

Капилляры в глазах несчастного полопались, белки залило красным. А дьявол невозмутимо продолжал — палец за пальцем. Покончив с одной ступнёй, принялся за другую. Земля поплыла у меня под ногами.

Двое мужчин по бокам подхватили моё тело, не дав ему упасть. Забытьё длилось считаные мгновения: когда сознание вернулось, он уже орудовал над первой рукой.

Желудок выворачивает наизнанку. Ручка скользит в мокрых пальцах. Знаю одно: если остановлюсь сейчас — больше не заставлю себя никогда.

Надеюсь лишь, что тот, кто прочтёт эти строки, простит мне молчание о том, что́ тварь ещё проделала с жертвой, когда все пальцы на руках тоже превратились в кровавое месиво.

В какой-то момент окровавленные клещи легли на столик. Жив ли ещё тот человек, я не знал. Утешаю себя мыслью, что боль помрачила его разум и сознание покинуло тело раньше, чем жизнь.

Наконец чудовище схватило отвёртку. Невнятное бормотание, остриё прижато к груди прямо над сердцем — и один чудовищный удар молотка вогнал сталь глубоко в грудную клетку. Наверняка пронзил сердце.

Когда он запрокинул голову мертвеца и поднёс нож к горлу, меня наконец поглотила милосердная тьма.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 34.

Бастиан положил лист поверх записной книжки и замер, глядя в никуда. Странное, но приносившее облегчение безразличие, окутывавшее его во время чтения, исподволь рассеялось. На смену подступили отчаяние и тревога — навалились разом, как боль после наркоза.

Что-то подсказывало: для его положения эти чувства естественны. И всё же он тосковал по утраченному покою. Мысли не отпускали.

Отвёртка из записей — та самая. Та, что он видел. Или думал, что видел.

После прочитанного он и сам уже не мог поверить, будто кто-то в самом деле пытался ночью проникнуть к нему с этим инструментом. С какой стати злоумышленник стал бы пользоваться отвёрткой, которой четверть века назад жестоко лишили жизни по меньшей мере одного человека?

И всё-таки — откуда тогда ему, Бастиану Таннеру, знать, как выглядело орудие убийства? Он по-прежнему отчётливо видел его: сначала на полу у порога, потом в ящике прикроватной тумбочки. Даже если всё это было наваждением…

Скрип входной двери оборвал его мысли. Мия вернулась.

Взгляд упал на вырванный лист. Бастиан подхватил его и поднялся.

Он помнил: ещё несколько минут назад ему было решительно всё равно, обнаружит ли Мия, что он рылся в её тумбочке. Это, по крайней мере, не изменилось. Если строки написаны отцом — а многое говорило именно об этом, — он вправе прочесть каждую страницу. Хотя бы ради того, чтобы понять, каким ветром его самого занесло в эту богом проклятую деревню.

Из прихожей донеслись голоса; в одном он узнал доктора Дрееса. Бастиан подошёл к шкафу и затолкал записную книжку обратно в щель между задней стенкой и стеной. Мия отдала её по доброй воле — это правда. Но кто знает, что творится у неё в голове. И главное — как она поведёт себя, когда он предъявит вырванную страницу. Пусть лучше книжка побудет там, где её не так просто найти.

Мия и доктор Дреес стояли у стола в гостиной. Негромкий разговор смолк, едва Бастиан появился на пороге. Он протянул Мие лист — без предисловий, без паузы.

— Есть ещё страницы из тех, что якобы сожжены дотла?

Мия опустила глаза на бумагу. Между бровями залегла складка.

— Вы были в моей спальне?

— Был. И вы мне солгали.

— Это не даёт вам права обшаривать мой дом. Копаться в моих вещах. — Голос её стал жёстче. — По-моему, это верх бесцеремонности. Особенно после всего, что я для вас сделала.

— Я тоже должен сказать… — начал Дреес, но Бастиан оборвал его, не оборачиваясь:

— Мне плевать, что вы оба об этом думаете. Вы утаиваете от меня эти страницы — вот что меня бесит. Записи, скорее всего, принадлежат моему отцу. Если так — в них последние недели его жизни. Поэтому спрашиваю ещё раз: страницы есть?

— Нет. — Ни паузы, ни тени сомнения.

— Тогда почему вы сохранили именно эту?

— Потому что на ней нет имён.

Что ж. Она сама призналась: остальные вырваны и уничтожены.

— Значит, и эту вырывать не было нужды.

— Было. — Мия сглотнула. — Описания показались мне чудовищными.

Бастиан в два шага оказался у стола и припечатал лист к столешнице ладонью.

— Потому-то вы и хранили его в тумбочке. Раз уж он такой чудовищный.

— Нет. Потому что думала — туда никто не полезет.

Бастиан медленно покачал головой.

— Послушайте меня. Я застрял в этой чёртовой деревне. Не знаю, что с моими друзьями. Не знаю, живы ли они. Не знаю, когда этим психопатам вздумается снова на меня наброситься. На кону три жизни. А вы знаете куда больше, чем говорите, — скрываете то, что может оказаться для меня жизненно важным, и при этом твердите, будто хотите помочь. Так вот — от этого меня воротит.