Ширер боролся с собой — это было видно невооружённым глазом. Дыхание сделалось рваным, частым. Бастиан чувствовал его жар на своём лице.

— Вы воображаете, будто что-то о нас знаете? — Голос Ширера упал до ровного, тихого тона, и это было страшнее любого крика. — Гарантирую: большая часть того, что вам якобы известно, отстоит от действительности на световые годы. И полагаю, вы вовсе не хотите узнать больше. Потому что это перевернёт ваш уютный мирок с ног на голову.

— Мой уютный мирок? — Бастиан криво усмехнулся. — Это вы ни черта не понимаете. Моя девушка и мой лучший друг исчезли. Здесь. В вашей деревне. Я не знаю, живы они или мертвы.

Он не отвёл взгляда.

— Я бьюсь с ветряными мельницами и вижу, что ни одна живая душа не готова мне помочь. Потому что жизни двух человек здешним либо безразличны, либо они опять трясутся от страха. Меня от этого воротит. — Голос упал до хриплого полушёпота. — А вы? На чьей вы стороне? Из тех, кого боятся? Или из тех, кто наложил в штаны?

Кулаки Ширера сжались. Разжались. Снова сжались. Бастиан наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.

— Возможно, вам ещё представится случай это выяснить, — произнёс Ширер едва слышно. Прозвучало как приговор. — Это и кое-что ещё.

Нарочито медленно он отвернулся. Шаг. Другой. Замер. Обернулся. Губы поползли в ядовитой ухмылке.

— Вы представляете себе, как кричит человек, когда от боли лишается рассудка?

Пауза.

— Многие здесь это знают.

Ширер зашагал прочь и через мгновение скрылся за углом сарая.

Бастиан понимал: это было опасно. И ему было плевать.

Ширер — один из них. Никаких сомнений. Иначе зачем угрожать так откровенно? И он наверняка знает, что случилось с Анной. И с Сафи.

Сафи.

Образ друга вспыхнул с пугающей чёткостью — словно прошли не часы, а считаные мгновения с тех пор, как тот лежал у его ног. Волосы, слипшиеся от крови. Забит насмерть, как бродячий пёс.

Взгляд упал на площадку перед машиной — и снова нахлынуло: неудержимое, рвущееся из груди желание выкричать всё разом. Ярость. Отчаяние. Бессилие. Так же, как он уже кричал. Или как ему казалось, что кричал.

Я на пределе.

Но хуже отчаяния была утрата границы между реальным и мнимым. А из неё неумолимо следовало нечто по-настоящему страшное: возможно, дело во мне самом. Возможно, это расстройство психики. Оно могло давно зреть где-то в глубине — и теперь, в нечеловеческих обстоятельствах, прорваться наружу.

Он поднял глаза. Высокая тёмная стена сарая. И пошёл.

Мимо машины. Вдоль здания. К задней стене. Заметил свисающий брезент, уловил вонь — не обратил внимания.

Фраза из записей билась в голове, как пульс:

Мы прошли через весь сарай. Через дверь в задней стене вышли наружу.

Взгляд заскользил по хламу, загромоздившему тыльную сторону. Гнилые доски. Ржавые конструкции. Мусор. И посреди всего этого, примерно на середине стены, — дверь.

Та самая.

Бастиан перебрался через кусок брезента; под ним угадывалось что-то мягкое. Думать, что именно, он не стал. На последнем метре нога поехала, он едва не рухнул — но успел выбросить руку и упереться.

Дверь. Металлическая, побуревшая от ржавчины. Без особой надежды ухватился за ручку, нажал. Заперто. Как и следовало ожидать. Вышибить голыми руками — никаких шансов. Только тяжёлым инструментом.

Впрочем, инструмент, возможно, и не понадобится.

Он заметил это в тот же миг: наискось над дверным полотном в стену врезано окно. Что-то вроде верхнего света. Когда-то оно было застеклено, но теперь вместо стекла — древесно-волокнистая плита, прибитая изнутри к раме. Широкое, но невысокое. Сантиметров пятьдесят.

Достаточно.

Пульс участился. Вот он — шанс заглянуть внутрь. И я не имею права его упустить. Всё, что он узнал о секте и её чудовищных обрядах, происходило за этими стенами. Быть может, внутри найдётся хоть какой-то след — Анны или Сафи.

Он огляделся. Нужно что-то, на что можно встать. Взгляд остановился на широкой металлической раме — примерно метр на метр. Ржавчина разъела её основательно, но вес человека она, пожалуй, ещё выдержит.

Несколько попыток — и он подтянулся наверх. Окно оказалось на уровне груди.

Замер.

Что, если кто-то из них сейчас внутри?

А впрочем, какая разница? Захотят напасть — нападут и снаружи.

Если там есть то, чего никому не положено видеть, у них появится повод меня убрать.

Хотя разве этот повод не существует уже просто потому, что я торчу в этой проклятой дыре?

Хватит думать.

Он ударил по плите изо всех сил — насколько позволяла шаткая опора. Хватило с первого раза. Трухлявое дерево подалось, проломилось внутрь и с гулким грохотом обрушилось на пол.

Затаил дыхание. Вслушался до звона в ушах.

Шаги? Голоса? Хоть что-нибудь?

Тишина. Глухая. Абсолютная.

Осторожно заглянул в проём.

Поначалу — почти ничего. Тёмное нагромождение инвентаря в глубине сарая. Потом глаза начали привыкать.

Вверху проступили стропила. Кое-где в кровле не хватало черепицы, и сквозь прорехи сочился дневной свет. В левой стене — щели; тонкие световые лезвия втискивались сквозь них, рассекая пространство на узкие яркие полосы и непроглядный серый сумрак, в котором очертания предметов расплывались до полной неузнаваемости.

Отсюда ничего не разглядишь. Нужно лезть внутрь.

Он подтянулся на подоконнике и протиснул торс в проём. Перетянуть ноги, не рухнув по ту сторону, оказалось куда труднее. Наконец получилось. Он повис в оконном проёме ногами внутрь. До пола — около полутора метров. Терпимо, если внизу пусто. Но разглядеть, что там, невозможно.

Оставалось рискнуть.

С холодной, чужой самому себе решимостью Бастиан оттолкнулся и прыгнул.

Повезло. Приземлился мягко — в сено. Но оно было настолько сухим, что вокруг мгновенно взметнулось густое облако пыли, забившее горло. Кашляя, задыхаясь, он вскочил — и взвихрил ещё больше. Выпрямился. Стоял в мерцающем столбе света, пронизанном мириадами кружащихся пылинок.

Пригнувшись, протиснулся между двумя громоздкими машинами, высившимися по бокам, как спящие динозавры. Огляделся.

Воздух здесь был чище. Но в нём висело другое.

Запах. Странный, металлический — однако не ржавчина. Тяжёлый, густой, бьющий прямо в желудок.

Я знаю этот запах. И не мог его опознать. Если к запаху вообще применимо такое слово — он напоминал остывшее железо.

Бастиан попытался определить источник.

Первое, что бросилось в глаза, — стулья. Странные, с высокими спинками и непривычно глубокими сиденьями, расставленные кругом в центре сарая. Посередине круга — одинокий табурет. Дневной свет, падавший наискось сквозь прорехи в крыше, превращал сцену в театральную декорацию, застывшую в ожидании актёров.

Картина в точности совпадала с описанием из дневника. С одной разницей: тогда круг стоял за сараем, под открытым небом.

Потом взгляд зацепился за что-то слева. Нечто вроде стола — но словно высеченного из камня. Два шага к нему. Поверхность. Пространство вокруг.

На полу, прямо перед столом…

Ещё шаг — неуверенный, последний. Он увидел то, что дневной свет безжалостно выхватил из милосердного полумрака.

И его вывернуло наизнанку.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 31.

Когда мучительные спазмы наконец отпустили и дыхание кое-как выровнялось, Бастиан не сумел отвернуться. Что-то тянуло его взгляд обратно — к тому, что лежало на полу.

Там, на утоптанной земле, посреди огромного бурого пятна — а это могла быть только кровь — поблёскивал крохотный предмет. Даже в полумраке он узнал его сразу. Простенькое серебряное колечко с маленькой розочкой. Чуть слащавое, скорее девчоночье. И всё же носила его взрослая женщина — подарок матери, полученный давным-давно. Так она ему когда-то рассказывала.

Посреди засохшего озера крови, густо пропитанного запахом железа, лежало кольцо Анны.

Темнота хлынула в глаза. Бастиан осел на колени у самой кромки бурого пятна и замер, не в силах отвести взгляд.

Не может быть. Не должно. Анна. Его Анна.

Он опоздал? Или приехал вовремя, но бездарно растратил часы, вместо того чтобы немедленно броситься искать?

Да. Именно так.

Он занимался чем попало. Преспокойно сидел в гостиной у Мии, слушал старые страшилки — а надо было спасать Анну. Позволил себя отвлечь.

Голова упала на грудь. Резко вскинулась. Всхлип. Слёзы. Затравленный взгляд по сторонам — и опять кольцо. Боль при мысли об Анне выжигала его изнутри. Он отдался ей целиком, безвольно, отчётливо сознавая: поездка во Фрундов, в Киссах — всё впустую.

Всё утратило смысл.

Он не просто не сумел ей помочь. Он подставил Сафи. Быть может — погубил.

Ничтожество. Безумец с манией величия. О чём он думал? Что явится в эту богом проклятую дыру белым рыцарем, подхватит принцессу на руки и унесёт? Что она прозреет, пожалеет, что бросила его, — и вернётся? На сей раз навсегда?

Идиот. Мечтатель, потерявший родителей ещё ребёнком и вообразивший, будто познал жестокость мира как никто.

А на деле не имел ни малейшего понятия, какова она на вкус, настоящая жестокость. Какой невыносимой бывает боль, рождённая не в нервных окончаниях, а в растоптанной душе.

Бастиан поднялся. Отвернулся. Шаркая, добрёл до старого трактора и навалился на сплющенную, потрескавшуюся шину. Свесил голову. Нить слюны потянулась к земле. Ему было всё равно.

В голове творилось что-то чужеродное — сухой ломкий треск, будто крошился фарфор.

— Анна, — выдавил он шёпотом и замотал головой, пытаясь этот треск прогнать. — Анна! — уже громче. — Прости. Прости меня.

Потом распрямился, запрокинул голову и всё, что скопилось внутри, выплеснул в одном долгом нечленораздельном крике. Кричал, пока жилы на висках не вздулись до предела. Пока не показалось, что череп вот-вот лопнет. С хрипом втянул воздух — и закричал снова.

Когда вместо голоса из глотки полезло сиплое карканье, когда кашель скрутил его и едва не вывернуло опять, он наконец замолк. Стоял, хватая ртом воздух. Молчал.

И чувствовал: пока он надрывался до полусмерти, что-то сдвинулось. Не внутри него — в нём самом.

Облечь это в слова он бы не сумел, однако ощущал отчётливо: случилось нечто хорошее. Нечто, что отныне поможет выстоять, чем бы всё ни обернулось.

Он обрадовался. Хихикнул — и обронил каплю слюны; та шлёпнулась на грудь.

А потом его осенило. Стоит переступить порог — и всё повторится, как в предыдущие двое суток. Ну конечно же. Как он сразу не сообразил! Окажется, что не было ни лужи, ни кольца. С какой стати сейчас должно быть иначе — чем с Франциской, чем со Штефаном? Чем с Сафи?

— Точно! — Он хлопнул ладонью по лбу и невольно рассмеялся. Ну разумеется. Очередной морок собственного мозга. Мозг подсунул ему ровно то, чего он боялся сильнее всего: подтверждение, что эти твари убили Анну.

Смешок вернулся — теперь уже над собственной тупостью. Раз лужа всё равно задним числом исчезнет, он развернулся и напоследок оглядел её не спеша, обстоятельно. Прощальным взглядом. Безупречная работа мозга. Идеальная галлюцинация.

Ещё одно долгое мгновение на призрачное кольцо — и Бастиан легко отвернулся. Зашагал мимо рядов стульев к передней стене сарая.

А ведь он уже решил, что сходит с ума.

— Ха! — вырвалось у него. Короткий торжествующий звук доставил такое удовольствие, что он тут же прибавил: — Ха!

Всё ровно наоборот. Рассудок именно сейчас работал так точно и прозрачно, как не работал давно. Потому и подбрасывал видения — иного способа уберечь хозяина от настоящего безумия не существовало. Голова его защитила и задачу свою выполнила сполна.

Бастиан ощутил невесомость, словно сбросил с плеч чугунную плиту. Всё встало на места. Он дошёл до передней стены и оглядел массивные двустворчатые ворота с врезанной дверцей. Дверца оказалась заперта — дёрнул ручку, убедился. Выломать непросто. Зато створки самих ворот распахивались смехотворно легко: засов отодвигался изнутри.

Закрыть обратно уже не получится, но кого это волнует. Пусть знают, что он здесь побывал. Глядеть всё равно не на что — горстка старых стульев. Теперь он это знал наверняка.

Бастиан сдвинул засов, толкнул створку и неспешно вышел наружу.

Кровь и кольцо Анны он вычеркнул из памяти без остатка.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 32.

Сумерки подступали снова. Эта дыра и средь бела дня не выдержала бы конкурса на лучшую деревню, а в темноте её мрачное уродство становилось и вовсе беспросветным.

Бастиан двинулся обратно. Дреес застал те времена — стало быть, ему есть что порассказать. Надо навестить старика и тормошить его, пока не выложит всё: и про тогда, и про сейчас.

В сущности, доктор производил вполне приятное впечатление. Жил здесь целую вечность. Бастиан хмыкнул.

А вдруг он знает способ выбраться? Потайной ход?

Мысли перескочили на записи, спрятанные за шкафом. Догадка, что тем журналистом мог оказаться отец, теперь, на расстоянии, выглядела откровенно нелепой.

Да, любые факты можно повернуть как угодно. Но если быть честным с самим собой — нигде и никогда не всплыло ни единого упоминания об этой секте, или как ещё назвать подобное сборище. А главное — начальник отца, этот Фогельбуш, ничего о ней не знал. Для профессионала, каким отец, по словам издателя, безусловно являлся, подобная скрытность была немыслима.

Бастиан перешёл на другую сторону улицы, мимоходом подивившись тому, с какой аналитической точностью работает сейчас его рассудок.

Кто бы ни жил тогда в комнате Мии, он заведомо понимал, во что ввязывается. О подобных вещах как минимум предупреждают начальство. Уж это-то Бастиан как журналист знал наверняка.

К тому же он помнил полицейский протокол. Наряду с парой фотографий это было одним из немногого, что осталось ему от родителей, — сухая документация их гибели. Следствие однозначно исключило участие третьих лиц.