Полкой ниже выстроился ряд снимков мужчины, которого Бастиан встретил каких-то полчаса назад. Встретил — или вообразил, что встретил. На одной из фотографий угадывалась надпись, но разобрать её отсюда не удавалось.

Он шагнул ближе. Лица людей, по большей части уже мёртвых, — а двоих из них он, как ему мнилось, повстречал живыми. Мужчина на снимке выглядел точь-в-точь таким, каким предстал перед ним совсем недавно. Строчки, выведенные от руки:

Моей Мие! С любовью, Штефан.

Бастиан снял фотографию с полки. Перечитывал посвящение раз за разом, вглядывался в черты лица. Он не заметил, как опустился на кровать, и спохватился, лишь когда мягкий матрас просел так глубоко, что тело повело назад. Упёрся ладонью, выпрямился. Снова уставился на снимок.

Мысли понеслись вскачь. Всплыли сведения, которые он сообщил полиции об Анне, — и то, что ни одно не удалось проверить. Полицейский по телефону сказал это без обиняков.

А вдруг Анна ничего подобного не рассказывала? Или рассказывала совсем иначе. Часть он наверняка додумал сам.

С усилием выбравшись из вмятины на матрасе, Бастиан сел на самый край кровати. Рука сама потянулась к прикроватной тумбочке, обхватила ручку ящика и дёрнула.

Ящик выехал. Что-то глухо стукнулось о заднюю стенку.

Отвёртка. Кончик стержня остро заточен.

Бастиан застонал. Смотрел не отрываясь, а всё вокруг расплывалось, тонуло в густой черноте. Отвёртка словно росла, надвигалась. Темнота сомкнулась над сознанием и увлекла вниз — в ледяное озеро.

Он разлепил веки. В первый миг почудилось: дом, собственная спальня. Как бывало по утрам — на спине, сонный, моргает, силясь продрать глаза. Но потолок над головой был чужим.

Воспоминания обрушились разом. Он рывком сел и вскрикнул.

На краю кровати — пожилой мужчина: окладистая белая борода, встревоженный взгляд.

— Это доктор Дреес, — донёсся знакомый женский голос с другой стороны.

Бастиан резко обернулся. Мия.

— Он давно не практикует, но врачом быть не перестал.

— Но… — начал Бастиан и осёкся.

Память услужливо подбросила последние минуты перед забытьём. Стеллаж. Фотографии. Он перевёл взгляд на полки — те же рамки, те же лица. Одного снимка не хватало. Того, с посвящением. Он помнил, что снял его с полки, а потом…

Мия перехватила его взгляд.

— Фотография выскользнула у вас из рук. Стекло разбилось, но это поправимо.

Значит, всё было взаправду.

Он вспомнил об отвёртке, однако заглянуть в ящик не посмел.

— У меня внезапно потемнело в глазах, — проговорил Бастиан, глядя то на Мию, то на доктора.

Мия кивнула.

— Вам повезло, что вы были рядом с кроватью. А может, уже сидели на ней. Я заметила, что ваша дверь нараспашку, хотела прикрыть — и увидела вас. Вы лежали наискось, свесившись за край, кровь наверняка прилила к голове. Я попробовала втянуть вас на кровать целиком, но не сумела. Попробовала разбудить — тоже безуспешно. Тогда позвала доктора Дрееса — он живёт по соседству.

Тот принял эстафету.

— Мия ввела меня в курс дела. Скажите, прежде с вами случалось что-нибудь подобное?

Кулак под рёбрами — знакомый, тяжёлый. А следом — нутряной ужас: сойти с ума.

— Что именно вы имеете в виду?

Дреес чуть качнул головой.

— Назовём это необычными восприятиями. Галлюцинациями, если угодно. Случалось ли вам верить, что вы беседовали с человеком, который давно мёртв? Или никогда не существовал?

— Нет, я… — Бастиан мучительно рылся в памяти. Всё ещё сбит с толку. Или уже снова?

Приют. Мальчишки дразнили: по ночам он разговаривает с отцом. С мёртвым отцом. Правда ли — он и сам давно не помнил; остались только издёвки и тупая, застарелая боль. Выходит, было. Неужели уже тогда проклюнулись первые ростки надвигающегося безумия?

Он очнулся. Дреес терпеливо ждал.

Нет. Об этом — ни слова.

— Нет. Насколько мне известно — нет. И я по-прежнему уверен…

— Господин Таннер, — мягко перебил доктор, — наш мозг подчас проделывает удивительные вещи. Мы далеко не всегда расцениваем их как благо, и тем не менее всё это — защитные механизмы. Сейчас вы под колоссальным давлением. Вы лихорадочно ищете выход. Полагаю, вчера, засыпая, вы рассматривали эти фотографии и невольно запечатлели в памяти лицо Герды…

— Герды?

Дреес кивнул.

— Матери Франциски. Вы так отчаянно нуждались в помощи — в поисках вашей подруги, — что вчерашний вечерний визит вам попросту приснился. Сон оказался настолько убедительным, что вы приняли его за явь. Со Штефаном, полагаю, произошло нечто схожее.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мия рассказала, что в вас стреляли. Запредельный страх способен запускать самые непредсказуемые процессы. Вы говорили, Штефан хотел вам помочь — в вашем видении? Вот и ответ. Всё та же отчаянная потребность в помощи. Мозг подбросил надежду именно тогда, когда страх стал невыносим. А подходящее лицо услужливо подсказала память — из этих фотографий.

— И вы хотите убедить меня, что это нормально?

— Нет. Отнюдь. — Дреес выдержал паузу. — Столь массивное проявление симптомов я расценил бы как весьма тревожный знак. Но то, что я вам изложил, — это медицинское объяснение происходящего.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 23.

Дреес подался вперёд и накрыл ладонью его предплечье. Бастиан едва не отдёрнул руку — но сдержался.

— Важно, чтобы теперь, когда к вам вернулась ясность мышления, вы твёрдо усвоили одну вещь. Все эти встречи, все разговоры — они происходили исключительно в вашем воображении.

Бастиан промолчал. Врач выждал паузу и мягко надавил:

— Вы ведь это понимаете?

Бастиан помедлил. Кивнул. Произнёс почти шёпотом:

— Да. Полагаю, понимаю.

Ложь. В самой сердцевине, в том месте, куда доводы рассудка не дотягивались, он по-прежнему верил: встречи были настоящими. И вновь накатил тот прежде незнакомый, удушающий страх — не перед чем-то внешним, а перед самим собой. Перед тем, что его разум отказывает.

Доктор Дреес откланялся, напоследок посоветовав не вставать и по возвращении домой непременно показаться психиатру.

Домой…

Едва Мия вышла вслед за врачом, Бастиан поднялся. Лежать он не мог. Нужно действовать — искать Анну, искать Сафи. Пока он ещё способен отличать реальное от нереального.

Когда Мия вернулась, она не вошла — замерла на пороге, привалившись плечом к косяку, руки за спиной.

— Простите, что я тогда так на вас обрушилась. То, что вы рассказывали… это ударило по мне. Я была слишком поглощена собственной болью и забыла, что вы делаете всё это не нарочно. Я ведь знаю — вам тоже приходится несладко.

Несладко. Мягко сказано.

В памяти вспыхнули последние секунды перед обмороком. Бастиан шагнул к прикроватной тумбочке, выдвинул ящик. Пусто. Разумеется.

Наклонился. Пошарил внутри. Выпрямился.

— Что? — спросила Мия.

— Отвёртка. Мне казалось, она только что здесь лежала.

Мия оттолкнулась от косяка, неторопливо подошла. Остановилась вплотную, покосилась на раскрытый ящик и подняла на него глаза.

— Я уже не знаю, что на это отвечать.

Бастиан ничего другого и не ждал.

— Да уж. А как насчёт простого: «Я забрала отвёртку из ящика»?

— И положила обратно, чтобы потом снова забрать? Даже вам это должно казаться нелепым.

— Почему этот… — Он осёкся. — Нет, постойте. Давайте исходить из того, что у меня были галлюцинации. Тогда объясните: почему мой воображаемый Штефан велел мне спросить у вас, отчего похитили именно Анну?

Мия пожала плечами.

— Понятия не имею. Я не психолог.

— Но ведь это странно, согласитесь. Получается, галлюцинация сама подстраивает собственное разоблачение. Она неизбежно рассыплется — в тот самый миг, когда я задам вам этот вопрос.

— Я правда не представляю, по каким законам живут галлюцинации. Или как бы вы это ни называли. Одно знаю точно: мы все здесь в отчаянном положении. И кое-что из того, что вы якобы пережили, попросту невозможно.

Она смолкла. Потом заговорила иначе — тише, решительнее:

— Но думаю, пора вам кое-что увидеть. То, что мне, пожалуй, следовало достать ещё вчера. Возможно, это касается вас напрямую. И объяснит, зачем вы здесь.

Мия вышла и вернулась через пару минут. В руке — книжица формата А5: записная книжка, потрёпанная, с пожелтевшими от времени краями.

Бастиан ожидал, что она протянет её ему, но Мия не спешила. Остановилась поодаль и прижала книжку ладонями к животу — бережно, словно оберегая что-то хрупкое.

— Я нашла её под расшатанной половицей в спальне. Споткнулась, подняла доску — а там она. Это было вскоре после того, как тот человек бесследно исчез. Книжка принадлежала ему, сомнений быть не может. Он вёл дневник — записывал всё, что здесь с ним происходило.

Она перевела дыхание.

— Я прочла от корки до корки. Это… самое страшное, что мне довелось читать в жизни. До сих пор не укладывается в голове, через что он прошёл.

Голос дрогнул, но она продолжила:

— Когда я её нашла, книжка была куда толще. Я вырвала все страницы, где мелькали имена жителей. И те, где описывалось такое, что мне пришлось их сжечь. Иначе я не обрела бы покоя. Может, это было ошибкой. Может, теперь недостаёт важного. Но сделанного не воротишь. То, что там было написано… этого невозможно вынести.

Она протянула книжку.

— Возьмите. Прочтите. Потом поговорим. И тогда вы поймёте, почему я допускаю, что он мог быть детективом.

Бастиан принял книжку. Мия молча вышла и притворила дверь.

Он провёл пальцем по истёртой обложке, пересёк комнату и опустился в кресло у кровати.

Раскрыл — и первым, что увидел, была бахрома вырванных страниц.

Первый уцелевший лист оказался убористо исписан от руки — безошибочно дневниковым почерком. Бастиан откинулся на спинку и начал читать.

Дневник. День 12-й.

Я нахожусь в этой деревне уже почти две недели — в деревне, столь разительно непохожей на всё, что мне прежде доводилось наблюдать в человеческом общежитии. Такое чувство, будто я проделал не двести километров по дороге, а двести лет сквозь время…

Уже первая страница вызвала странное, почти физическое ощущение. Рукописные строки словно ввинчивались в сознание, притягивали с тёмной, необъяснимой силой — хотя этот начальный фрагмент не сообщил ничего принципиально нового.

Дело было не в содержании. Дело было в манере письма. И прежде всего — в слове «Дневник», выведенном над записью. Как вскоре выяснилось, оно стояло и над каждой последующей.

Сам он пользовался точно такой же пометкой — чтобы с одного взгляда отличить наскоро набросанный текст от уже обработанной версии.

Догадка оформилась довольно быстро: автор этих строк не был детективом, в чём Мия оставалась убеждена. Бастиан должен был очень сильно заблуждаться, если не держал сейчас в руках — увы, безжалостно искромсанные — записки журналиста-расследователя. Того, кто четверть века назад провёл несколько недель в Киссахе, работая под прикрытием. И жил в той самой комнате, где Бастиан сидел в эту минуту.

А в самых потаённых глубинах сознания шевельнулось нечто иное. Догадка — огромная, чудовищная по масштабу. Ещё слишком хрупкая, чтобы взять её в руки. Он чувствовал её присутствие, но облечь в слова не сумел бы при всём желании.

Одно он знал наверняка: с каждой прочитанной страницей расстояние между ним и человеком, оставившим эти записи, будет неумолимо сокращаться.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 24.

…Я не знаю, что эти дьяволы сделают с детьми, когда обнаружат мой побег. Я должен успеть. Добраться до полиции. Предупредить. Господи, смилуйся над душами этих несчастных детей.

Бастиан захлопнул книгу и опустил её на колени. Откинулся в кресле, запрокинул голову, смежил воспалённые веки.

Прочитанное не отпускало. Однако куда сильнее мучило то, чего он прочесть не смог, — страницы, вырванные Мией. Записи, которые тот человек вёл с риском для жизни, давясь от страха, — она просто взяла и пустила в клочья. От одной этой мысли внутри закипала ярость.

Быть может, именно там и таился ключ ко всему. К тому, что случилось когда-то в Киссахе, и к тому, что творилось здесь сейчас. Хотя, возможно, потому она их и уничтожила.

А вдруг её имя мелькало на какой-нибудь из тех страниц?

Впрочем, сделанного не воротишь. Занимало его теперь другое.

События из записей — а значит, и пребывание их автора в Киссахе — относились к двадцатипятилетней давности. По всей видимости, он был журналистом. И, судя по последней записи, бежал из города. В такой спешке, что не успел забрать собранные улики. А это значило одно: его раскрыли.

Они выследили его? Убили? Прямо дома? Обставили как несчастный случай?

Додумывать он не стал.

Взгляд сам собой потянулся к фотографиям на полке. Мать Франциски. Штефан. Оба давно в могиле. И всё же он помнил, как говорил с ними. Нет — не помнил. Прожил. Если то были галлюцинации, от реальности они не отличались ничем.

Выходит, он снова соприкоснулся с мертвецом — только на сей раз иначе? Или безумие опять подсовывает картины, которых не существует?

Что, если через пару часов Мия уставится на него в недоумении, стоит лишь заикнуться о записях? Что, если это очередное наваждение — желаемое, принятое за действительное? Желание настолько глубокое, что он и сам о нём не подозревал.

Потому-то он и не оставил книгу на виду. Двумя пальцами протиснул её в щель между платяным шкафом и стеной — предварительно проверив, что шкаф поддаётся, если потянуть на себя.

Только после этого вышел из комнаты.

Искать Мию долго не пришлось. Она стояла у кухонного окна — неподвижная, с остекленевшим взглядом. Бастиан сомневался, что за стеклом вообще что-нибудь происходило с тех пор, как она заняла свой пост.

— Я закончил, — сказал он без предисловий.