— Откуда вам это известно? Откуда вы вообще столько знаете? Вы наверняка как-то с ними связаны.

— Связан. Но не так, как вы думаете.

— И что это значит?

— Я сам через это прошёл. На собственной шкуре.

Бастиан быстро прикинул.

— Выходит, тогда вы были ещё ребёнком. — Он вгляделся в лицо собеседника. — Вы — один из тех похищенных детей? Как Франциска?

Ответа не последовало. Но глаза Штефана влажно блеснули — и этого было достаточно.

— Ваша фамилия Таннер, — утвердительно произнёс Бастиан.

— Да. Откуда вы знаете?

— В такой деревне, как Киссах, слухи разлетаются мгновенно. Особенно ваше имя. Те тоже знают, кто вы.

— Ну и пусть. Что это меняет?

— Многое. Миа объяснит. — Штефан помедлил, точно собираясь с мыслями. — Я видел, как они готовят амбар. Ждать осталось недолго. После стольких лет они снова устроят здесь чёрную мессу — и тогда всё пойдёт по кругу.

Он осторожно положил Бастиану руку на плечо. Голос стал тише.

— Думаю, ваша Анна станет первой жертвой. Вы — следующей. Выпустить вас они уже не могут. Но я постараюсь помочь. Получится ли — не знаю.

Неужели этот кошмар никогда не кончится?

— Чёрт возьми! — Бастиан сжал кулаки. — Сколько ещё раз спрашивать — кто вы и откуда всё это знаете?! А полиция? Какого дьявола никто в этой дыре не позвонит в полицию, раз все прекрасно знают, что тут творится? Мы не в Средневековье!

— И что полиция сделает?

— Для начала — освободит Анну. И Сафи.

— Двое чужаков, которых прячут неизвестно где. Полицейские не найдут ни единой зацепки. А когда уедут — жители останутся один на один с людьми, которые ни перед чем не остановятся. Полиция здесь бессильна. Те слишком изворотливы. И слишком жестоки.

— А амбар? Вы сами сказали — там идут приготовления. Это и полицейские увидели бы.

— Увидели бы — что именно? Людей, которые наводят порядок к деревенскому празднику? — В голосе Штефана звучала горечь.

— Господи… Почему именно Анна?

— Спросите Мию. Она скажет.

Он отвернулся, перебрался через завалы и исчез снаружи.

Бастиан стоял один среди руин.

Не случайность. Анну похитили не случайно. Была причина — и он её узнает.

Он спросит Мию.

Только вот ответ страшил его больше, чем всё, что случилось до сих пор.

Дневник. День 28.

Сегодня вечером — решающий момент. Мне предстоит встреча с НИМ.

Наконец я достиг главной цели.

Сегодня мне придётся сыграть роль всей жизни — убедить его, что я жажду вступить в секту. И даже тогда далеко не факт, что я доживу до утра.

Велели ждать в комнате, пока не придут. Попробую за оставшийся день подготовиться. Ни единой ошибки. Любая станет последней.

Взять бы диктофон. Или хотя бы мини-камеру. Исключено — обыщут до нитки, прежде чем отведут к нему.

Придётся положиться на память. И когда буду описывать его самого, и когда — то, что он скажет, и если дойдёт до очной ставки. Стоит мне оказаться с ним лицом к лицу, заговорить — и у меня будет достаточно, чтобы эту секту уничтожить.

Истово надеюсь, что мне простят — простят то, что я не бросился спасать этого человека сразу, хоть это и стоило бы мне жизни.

Истово надеюсь, что сегодня вечером ещё смогу писать — прежде чем попытаюсь бежать.

Истово надеюсь, что переживу этот вечер.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 21.

Бастиан выждал ещё немного и только тогда вышел. Если снаружи кто-нибудь попадётся — лучше, чтобы его не видели рядом с этим Штефаном.

На улице он огляделся. Пусто. В который раз он подивился тому, что в этом захолустье на улице почти невозможно встретить живого человека. Неужели страх перед головорезами за все эти годы въелся так глубоко, что люди боятся переступить собственный порог?

Словно в ответ на его мысли, навстречу по другой стороне улицы прошли мужчина и женщина. Молча уставились на него, не отвели глаз, пока не миновали. Бастиан и не попытался заговорить.

Он шёл к дому Мии и думал о том, кто такой этот Штефан и зачем выложил ему всё — при том что деревенские якобы до смерти боятся помогать чужакам. Он надеялся, что Мия сумеет объяснить.

Но чем ближе он подходил, тем настойчивее мысли сворачивали к тому, от чего он бежал. Франциска. Мать Франциски. Что с ним, чёрт возьми, происходит?

Он был уверен — абсолютно уверен, — что побывал в том доме и разговаривал с Франциской. А потом оказалось: дом пустует. Когда-то он принадлежал матери Франциски, которой давно нет в живых. И Франциска была вовсе не Франциской, а её покойной матерью — такой, какой та выглядела двадцать лет назад.

С ума сойти. Галлюцинации? Но откуда тогда он знал, как она выглядела? Знать не мог. Однако узнал на фотографии. Значит, он с ней всё-таки говорил. Или лишь вообразил, что узнал. Впору рехнуться.

И ведь кто-то ночью пытался проникнуть к нему в комнату. Дверная ручка, дрогнувшая в темноте. Торопливые шаги в коридоре. Заточенная отвёртка в ящике тумбочки, бесследно исчезнувшая. И Мия, уверявшая, что в доме никого быть не могло.

Вдруг за всем этим стоит она? Но зачем? Зачем изображать готовность помочь, а потом внушать ему, что у него бред? А остальные — Франциска, её муж? Все они заодно? Насколько это вообще возможно?

Дорога перед ним качнулась. Тупая тяжесть разлилась в голове. Он мотнул ею — раз, другой, третий, — пытаясь стряхнуть наваждение.

Что с ним творится? Дело в невыносимости происходящего? Страх за Анну, за Сафи, за собственную жизнь — неужели всё это нашло себе именно такой выход?

Он едва не прошёл мимо. Свернул к двери и машинально отметил: не задумываясь, выбрал верную дорогу.

Несколько секунд после звонка — дверь открылась. Мия стояла на пороге, сосредоточенная, серьёзная.

— Наконец-то. Я уже тревожилась. Заходите.

Он прошёл за ней в гостиную и без приглашения опустился в кресло.

— Подождите. Я как раз заварила чай, чудесный. Вам тоже не помешает.

Не дожидаясь ответа, вышла и вернулась с дымящейся чашкой. Осторожно поставила перед ним.

— Пейте, пока горячий. И вкусный, и полезный.

Обошла стол, села наискосок. Бастиан поднял чашку, отхлебнул. Она не преувеличила: мягкий вкус, едва уловимая сладость.

Мия подождала, пока он сделает ещё глоток и поставит чашку.

— Что с вами стряслось? Вы были совершенно невменяемы.

— Да. И до сих пор. По мне только что стреляли. Несколько раз.

Глаза Мии расширились.

— Что?!

— Я побежал из деревни. Был настолько не в себе, что хотел одного — убраться отсюда. Добрался до опушки, и тут они открыли огонь. Со всех сторон.

Мия подалась вперёд, быстро окинула его взглядом.

— Ранены?

— Нет.

— Хотели помешать вам уйти.

— Да. Штефан сказал то же самое. И у них это вышло.

Она дёрнулась, будто от ожога.

— Штефан?

— Штефан. Вы знаете, кто это?

По её лицу медленно разлилось недоверие.

— Нет, я… Я знаю только одного Штефана. Я ведь рассказывала вам. Он тогда…

— Не тогда. Сейчас. Сегодня. Здесь. Мужчина из деревни. Лет тридцати пяти — тридцати восьми. Чуть ниже меня, светлые волосы до плеч, трёхдневная щетина. Говорил о вас так, будто знает лично.

Глаза Мии сузились.

— Что вы затеяли, Бастиан? Чего добиваетесь? Хотите меня помучить?

— Что? Чем?

Она смотрела ему в глаза — пристально, невыносимо долго.

— Вот это я и пытаюсь понять. Расскажите-ка ещё раз про мать Франциски.

— При чём тут она? Речь совсем…

— Ответьте, Бастиан. Вы действительно верите, что разговаривали с покойной матерью Франциски?

— Чёрт возьми, я знаю, что разговаривал с женщиной, которая выглядит точь-в-точь как покойная мать Франциски!

Лицо Мии окаменело.

— В пустующем доме. Женщина на фотографии — мать Франциски. И вы настаиваете, что беседовали с человеком, которого нет в живых около двадцати лет?

— Разумеется, я понимаю, как это звучит, — отрезал Бастиан. Нечего обращаться с ним, как с помешанным. — Но должно быть объяснение. У матери Франциски была сестра-близнец? Просто сестра? Близкая родственница, похожая как две капли воды?

Мия нахмурилась. Опустила глаза. Помолчала.

— Насколько мне известно — нет. Но допустим. Неужели Франциска сама бы этого не учла? Исключено. Я знала её мать. Я бы знала.

Бастиан смотрел, как уплывает соломинка, за которую он пытался ухватиться.

— Я, вопреки всему, была склонна вам верить. Всё это время искала разумное объяснение. — Пауза. — До этой минуты.

Она поднялась и молча вышла. Не успел он опомниться — вернулась. В руке фоторамка.

Подошла, положила на стол перед ним. Бастиан наклонился — стекло бликовало, — но затем различил лицо. Длинные волосы. Щетина.

— Да. Это он. Это Штефан.

Одинокая слеза выкатилась из уголка её глаза. Бастиан, как заворожённый, проследил за ней: медленная дуга по щеке, скольжение к уголку губ — и замерла.

— Это Штефан. Мой Штефан. Он бесследно исчез. Снимок сделан за несколько недель до того дня. — Голос её надломился. — Зачем вы причиняете мне эту боль?

Последние слова — хриплый, едва различимый шёпот.

— Нет! — Бастиан вскочил. Оказался вплотную перед ней, но Мия даже не шелохнулась. — Нет, чёрт возьми! Не я причиняю боль — вы! Мне! Сначала Франциска, её мать — а теперь это. Не смейте… — Он осёкся. Точно током ударило. — Откуда мне знать, как выглядел Штефан. Не сейчас.

Ссутулившись, она отвернулась, вышла из гостиной и тихо притворила за собой дверь.

Бастиан стоял посреди комнаты. Потерянный. Опустошённый.

Мысли метались, перебивая одна другую. Он пытался ухватить хоть одну — не успевал додумать: следующая уже вытесняла. Обвёл взглядом голые стены. Мебель медленно поплыла. Чёрные мушки замельтешили перед глазами, пульс заколотился в висках.

Когда он впервые увидел Мию? День назад? Два? Но ведь он только раз… Сафи. Анна. Что с ними? Существуют ли они? А если существуют — здесь ли, в этой деревне, где он уже дважды разговаривал с людьми, умершими четверть века назад? Безумие подбирается ближе, хватает крепче?

Но как такое возможно? Он вёл нормальную жизнь. Вполне нормальную — если не считать ранней смерти родителей. Ему вспомнились давние слова Герхарда Фогельбуша, бывшего начальника отца. Они тогда говорили об отце, и Фогельбуш обронил: Хорст Таннер в иных вещах был весьма своеобразен, порой труден в общении, прямо-таки странен — но при этом гениален.

Порой труден. Прямо-таки странен. Он унаследовал эту склонность? И она проявилась куда острее, чем у отца когда-либо? Настолько, что порождает галлюцинации?

Он сходит с ума? Или уже сошёл?

Близкий к отчаянию, он покинул гостиную. Пришлось опереться о стену — голова кружилась, навалилась свинцовая усталость. Прилечь. Хотя бы ненадолго. Потом, быть может, удастся мыслить ясно.

Как лунатик, прошёл по короткому коридору. Толкнул дверь. Не успел переступить порог — застыл.

И окончательно усомнился в собственном рассудке.

Дневник. День 28-й Около двух часов ночи.

Я встретился с ним. Мне придётся покинуть деревню этой же ночью — если хватит сил.

Оба явились вечером, как было условлено. Мы вышли из дома и двинулись к амбару. С каждым шагом, приближавшим нас к тёмному зданию, страх нарастал.

Миновали охраняемый вход, прошли насквозь. Через дверь в задней стене вышли наружу и оказались на площадке, огороженной со всех сторон. По кругу — двенадцать странных кресел. Теперь мне предстояло узнать назначение этого места.

Вопреки надеждам, я по-прежнему не знаю, кто ОН. И на этой встрече он был в маске и плаще. Не один. На двенадцати креслах сидели мужчины, тоже в масках. Он возвышался над всеми в центре круга.

Когда я ступил из амбара наружу и увидел всё это, железная рука сжала сердце: я должен был допускать, что стану участником очередной церемонии — на сей раз не зрителем, а жертвой.

Однако нет. Он безмолвно указал мне войти в круг. Я повиновался. Стоял под двенадцатью парами глаз, в метре от него, и вглядывался в тёмные прорези золотистой маски, за которыми лишь угадывался взгляд.

Когда он заговорил, меня затрясло — от макушки до пят.

Я избран им и присутствующим советом стать полноправным членом их общины. Он произносил слова медленно, раздельно. Устав требует, чтобы завтра вечером я собственноручно провёл церемонию боли. Мне надлежит удалиться и в ближайшие двадцать четыре часа готовиться.

Иными словами, он ожидает, что я убью человека столь же зверским способом, каким убил сам — у меня на глазах. Мне не остаётся ничего иного, как прекратить всё и бежать.

Я не знаю, что эти дьяволы сотворят с детьми, когда обнаружат мой побег. Я должен успеть добраться до полиции. Да смилуется Господь над душами несчастных детей.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 22.

Взгляд Бастиана намертво прикипел к стеллажу у покосившегося платяного шкафа. С верхней полки на него таращилась фарфоровая кукла — круглые светло-голубые глазки, неживое белое личико.

Он знал точно: когда выходил из комнаты, полки были пусты. Только кукла. А теперь на них теснились рамки с фотографиями — чьи-то лица, чьи-то жизни. Бастиан сделал несколько осторожных шагов, замер посреди комнаты. Не мог отвести глаз.

Вот Франциска — чуть моложе, чуть стройнее нынешней. Сидит на невысокой каменной стенке, печально глядя в объектив. Рядом — несколько незнакомых мужчин и женщин.

Дальше — два снимка той женщины, которую он принял за Франциску. Хотя, судя по всему, это была её мать. Фотография наверняка сделана в тот же день, что и та, из столовой: причёска, платье в цветочек — всё совпадало. Именно в этом платье она была, когда они разговаривали.