Из уголков глаз Мии сорвались слёзы и медленно покатились по щекам.

— Они солгали.

И Бастиан снова ощутил тот же удар под дых — будто чья-то беспощадная рука стиснула ему внутренности.

— Они что-то сделали с детьми?

Мия медленно стёрла со щёк влажные дорожки.

— Да. Они заставляли детей участвовать в своих ритуалах. Никто из нас не знает, что именно те там видели. Но когда всё наконец закончилось и детей вернули родителям, это были уже душевно и умственно искалеченные дети. И ни один из них так и не рассказал, что ему довелось пережить.

— Что же это за люди, если они способны на такое?

Взгляд, которым Мия ответила ему, был таким странным, таким непостижимым, что у Бастиана холодок пробежал по спине.

— Это были не люди. Это были чудовища.

— И теперь они снова здесь? И всё начинается сначала?

— Не все. Вернулись только некоторые.

Бастиан попытался представить, через что пришлось пройти тем детям, — и понял, что не способен даже отдалённо это вообразить. Внутри поднималась злость. На бездействие деревенских жителей. На Мию — тоже.

— Почему, чёрт возьми, вы все вели себя так трусливо? Надо было сразу обращаться в полицию. Тогда, возможно, всё не зашло бы так далеко.

Черты лица Мии заострились.

— Вы слишком мало знаете, чтобы нас судить.

Бастиан понимал, что она права. И всё же справиться с раздражением не мог.

— Да, возможно. Что было потом? Вы сказали, они исчезли после того, как тот мужчина уехал.

— Да. За одну ночь. А детей мы нашли после долгих поисков — в подвале одного ветхого дома.

Судя по описанию, здесь таким можно назвать чуть ли не каждый дом в этой дыре, — подумал Бастиан.

— И когда детей нашли, вы хотя бы тогда сообщили в полицию?

Мия опустила глаза.

— Нет. Мы боялись, что они вернутся и отомстят, если мы хоть что-нибудь расскажем. И не хотели, чтобы детей потом без конца допрашивали. Они и без того пережили слишком многое. Они остались живы — это было главным.

Бастиан коротко, горько усмехнулся.

— Неужели? Живы — но душевно искалечены, как вы сами сказали. Простите, но я этого не понимаю.

Мия устало кивнула.

— Я знаю.

Она несколько раз медленно моргнула, потом тихо добавила:

— Франциска была одной из похищенных детей.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 15.

Полчаса спустя Миа сказала, что смертельно устала и хочет лечь спать. Было ещё без нескольких минут девять — время, когда для Бастиана вечер обычно только начинался, — однако и он чувствовал себя так, словно из него вынули все силы. К тому же ему необходимо было подумать, а лучшего места для этого, чем постель, сейчас не находилось.

Комната располагалась на первом этаже, окно выходило во двор. Но за стеклом стояла такая плотная тьма, что Бастиан не мог различить в саду ничего. Обстановка оказалась примерно такой, какой он её и ожидал.

Пожелав ему спокойной ночи, Миа не сразу ушла. Ещё секунду она стояла в дверях, держась за ручку, и молча смотрела на него. В её взгляде было что-то странное, почти зловещее.

Когда Бастиану стало казаться, что ещё немного — и он не выдержит этого молчания, он спросил:

— Вы хотели что-то сказать?

Миа вздрогнула, будто он застал её врасплох, и, не ответив, вышла из комнаты.

Бастиан посмотрел на закрывшуюся дверь и невольно подумал, можно ли ей доверять. Но тут же с досадой покачал головой. До сих пор Миа была единственным человеком в этом проклятом месте, кто отнёсся к нему по-доброму.

И всё же…

Он подождал, пока её шаги не стихли, потом подошёл к двери и осторожно повернул ключ в замке, пока тот не щёлкнул. Так будет спокойнее.

Это и в самом деле немного успокоило его. Бастиан обернулся и оглядел своё временное пристанище.

Старая массивная кровать тёмного дерева. Матрас, по всей видимости, был таким продавленным, что стоило на него сесть — и потом пришлось бы едва ли не выбираться из его мягкой, рыхлой западни.

Справа от кровати, на маленькой тумбочке, стояла изогнутая лампа с желтоватым стеклянным шаром величиной примерно с гандбольный мяч. Выгравированные на нём розы размером с ладонь придавали лампе отпечаток старомодной, почти трогательной безвкусицы.

Бастиан включил её и продолжил осмотр.

С другой стороны кровати, примерно в метре от неё, стояло коричневое кресло с длинной бахромой по нижнему краю. Бахрома свисала почти до самого пола.

Шкаф у окна выглядел перекошенным: щель между створками наверху была по меньшей мере вдвое шире, чем внизу. Выдвижные ящики под дверцами тоже закрывались неплотно.

Рядом высился стеллаж — около метра шириной и двух метров высотой. Он был пуст, если не считать фарфоровой куклы в белом кружевном чепце и тёмно-красном парчовом платье. Кукла сидела на верхней полке, свесив ноги.

Вся комната дышала затхлостью угрюмого прошлого, и одна мысль о том, чтобы закрыть глаза в этой постели, вызывала у Бастиана неприятную дрожь.

Он подошёл к окну и машинально поискал шнур от рольставни, но тут же мысленно одёрнул себя. Разумеется, и в этом доме, как во всех домах Киссаха, были ставни.

Он чуть отодвинул древние занавески — когда-то, должно быть, белые, — и открыл окно.

Снаружи стояла почти полная тишина. Казалось, ни один звук не способен пробиться сквозь чёрную толщу ночи к его слуху. Поёжившись — не только от холодного воздуха, дохнувшего в лицо, — Бастиан высунулся наружу и попытался притянуть деревянные ставни. Но они не поддались.

Тогда он провёл рукой по нижнему краю, пытаясь нащупать засов, удерживавший их на месте.

Через несколько секунд он замер.

Сбоку от окна послышался какой-то звук. Слишком близко, чтобы принять его за игру воображения. Затаив дыхание, Бастиан застыл, всё ещё перегнувшись вперёд, и прислушался.

Вот опять.

Шорох — словно что-то медленно волокли по земле. Для мелкого зверька он был слишком тяжёлым, слишком неторопливым. И, кажется, звук приближался.

Пока рассудок ещё лихорадочно подыскивал этому безобидное объяснение, Бастиан — почти помимо собственной воли — резко выпрямился, поспешно захлопнул окно и одним рывком задёрнул занавеску.

Он остался стоять, напряжённо вслушиваясь в тишину, потом сделал два шага назад, в глубь комнаты. Только через несколько мгновений до него дошло, что он стоит перед окном в ярко освещённой комнате.

Он быстро подошёл к двери и щёлкнул выключателем. Потолочная лампа погасла, и теперь комнату освещал лишь ночник на тумбочке. Его мутновато-жёлтый свет едва дотягивался до окна, а гравировка на стекле отбрасывала на голые стены размытый узор.

Бастиан остался у двери, прислонившись к стене, и не сводил глаз с занавесок, словно ждал, что в любую секунду из-за них покажется рука и медленно раздвинет ткань.

Ничего не произошло.

Неизвестно сколько времени спустя он наконец отлепился от стены и направился к кровати, нарочно обойдя окно по широкой дуге. Медленно опустился на край матраса и начал развязывать шнурки.

Больше он не станет пытаться закрыть ставни. Это было решено.

Вместо этого он…

Глухой стук заставил его вздрогнуть.

Тут же постучали снова, и из-за двери донёсся приглушённый голос Миа:

— Простите… вы ещё не спите?

— Секунду.

Бастиан поднялся, подошёл к двери и положил одну руку на ручку, а другой обхватил ключ. Нажимая на ручку, он одновременно повернул ключ так, чтобы Миа не услышала, что дверь была заперта.

Приоткрыв дверь, он увидел перед собой худенькую фигуру Миа. Она всё ещё была в той же одежде, что и днём.

— Я забыла вас предупредить: ставни у вашего окна заедают. Их приходится закрывать снаружи. Я как раз собираюсь это сделать и решила сказать заранее, чтобы вы не испугались. Потом вам останется только запереть их изнутри на крючок.

Бастиан кивнул.

— Да, я уже понял. Как раз пытался их закрыть. Это вы только что были снаружи?

Миа снова посмотрела на него своим непроницаемым взглядом.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Да так… Мне послышался какой-то звук.

Она слегка пожала плечами и уже повернулась, чтобы уйти.

— Подождите, — окликнул её Бастиан.

Миа остановилась и обернулась.

— Можете не закрывать ставни.

Она перевела взгляд на окно, потом снова на него.

— Лучше, если они будут закрыты. Спокойной ночи.

Бастиан смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом узкого коридора.

Лучше, если они будут закрыты.

Что это значит? Имеет ли это отношение к тому звуку, который я слышал?

Он снова запер дверь и вернулся к кровати. Снял ботинки, отодвинул их в сторону. Пока раздевался, в нём опять поднималось почти нестерпимое желание выбраться из этого дома, из этого жуткого места, и просто идти куда глаза глядят, пока не попадётся обычная деревня с обычными людьми.

Хотя он и должен был ожидать громкого стука, внезапно грянувшего прямо за окном, от неожиданности он выронил джинсы, которые собирался повесить на спинку кресла.

Миа. Как и обещала, она закрыла ставни.

В майке и трусах Бастиан подошёл к окну и открыл его. Маленький засов, скреплявший теперь закрытые створки, находился посередине и легко поворачивался. Бастиан снова закрыл окно и уже через минуту лежал на продавленном матрасе.

От постели тянуло затхлостью, и он предпочёл не думать, когда её стирали в последний раз. Но, по крайней мере, под одеялом было тепло.

Он взглянул на часы. Без двадцати десять. Он не мог припомнить, когда в последний раз ложился так рано. И всё же усталость накатила на него такая, словно давно перевалило за полночь.

Лампу на тумбочке он решил выключить позже — когда почувствует, что глаза слипаются.

Но этого он уже не заметил.

Когда Бастиан проснулся, ему пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем глаза вновь привыкли к свету — хоть и тусклому. Было десять минут третьего. Тело налилось свинцовой тяжестью, и он пытался понять, что его разбудило.

Слишком светло?

Он уже собирался повернуться, чтобы выключить лампу на тумбочке, но тут уловил краем глаза движение. Медленно, словно преодолевая сопротивление вязкого сна, он повернул голову в ту сторону.

То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах.

Медленно, почти беззвучно, дверная ручка начала опускаться.

Дневник. День 25.

Боже, помоги мне! Я не знаю, надолго ли у меня ещё хватит сил это вынести.

Последние два дня я не в состоянии выйти из своей комнаты. Меня терзает страх такой силы, какой я не испытывал никогда прежде.

Впервые в жизни я столкнулся с людьми, которые не заслуживают называться людьми, ибо в них нет тех основополагающих нравственных начал, что, по нашему общему разумению, и делают человека человеком. Есть черта, за которую человек, сохранивший хотя бы остатки здравого рассудка, не переступает.

Потому что не может переступить.

У этих же тварей отсутствует последняя внутренняя преграда, удерживающая нас от подлинно бесчеловечных деяний.

Два дня мне понадобилось лишь на то, чтобы собрать в себе силы и облечь в слова всё, что я намерен записать.

Эти ритуалы связаны с болью и смертью. Руководит ими мужчина, чьего имени я не знаю. Лица его я тоже не видел — оно скрыто маской. Когда остальные говорят о нём, они не произносят имени. Они говорят только о НЁМ.

Во время своих чудовищных обрядов он облачается в пурпурное одеяние, издали напоминающее католическое священническое облачение.

Самое страшное, самое непостижимое в том, что в оправдание своих деяний он призывает имя Иисуса Христа, Господа нашего.

Он пытается подражать Тому, кто более двух тысяч лет назад принёс Себя в жертву ради нас, — подражать, истязая людей и отправляя их на смерть, подобно тому как некогда Сам Христос принял мученическую смерть за человечество. Я человек верующий, но убеждён: даже Иисусу Христу не довелось страдать так, как страдают эти несчастные заблудшие души.

Жертвой был молодой мужчина. Для ритуала его, обнажённого, уложили на стол посреди сарая — на тот самый стол, который секта использует для своих отвратительных церемоний. Перед этим его лишили способности двигаться, вероятнее всего с помощью наркотических средств.

Они встали кругом вокруг нагого человека, и я стоял среди них. Церемония началась со странного гортанного распева; одного этого было довольно, чтобы меня охватил озноб.

Затем последовало нечто вроде проповеди, произнесённой ИМ, — проповеди, в которой было извращено всё, на чём держится наша вера. Даже молитву «Отче наш» этот дьявол переделал в угоду своим целям. И мне приходилось изображать согласие со всем этим, чтобы не выдать себя.

Если верить намёкам, которые мне случалось слышать, женщин, избранных в жертву, во время церемонии поочерёдно насилуют несколько членов секты. После этого они, должно быть, уже настолько близки к помешательству, что почти не сознают того, что он делает с ними потом.

В какой-то момент — не помню уже, сколько времени прошло с начала этого кошмарного обряда, — ОН приказал предать жертву боли.

Мне показалось, что не все из присутствующих были согласны с тем невообразимым, что последовало затем. И всё же никто не осмелился возразить.

Возможно, потому, что у них уже не осталось на это сил — после того как однажды они впервые допустили подобное и стали соучастниками.

А возможно, потому, что ему удалось полностью подчинить их своей воле. Ибо, несмотря на всю дьявольскую сущность его деяний, в этом человеке есть некая зловещая притягательность. Или вернее будет сказать: не несмотря на, а именно благодаря его жестокости и бесчеловечности?

Жертву отвели в угол сарая, где стоял стол с тяжёлой мраморной плитой. Он напомнил мне алтарь.