В комнате сразу посветлело. Почти в то же мгновение створки с чудовищной силой грохнули о наружную стену, а миг спустя с тем же грохотом снова захлопнулись перед окном.

Фабиан отшатнулся и застыл, словно окаменев, с расширившимися от ужаса глазами. В следующую секунду одна из створок снова ударила о стену хижины. Яник в два прыжка оказался у окна и попытался высунуться наружу, навстречу ветру, чтобы перехватить ставни, — но те уже неслись обратно и с размаху ударили его по пальцам. С криком боли он отпрянул, прижимая к себе правую руку.

— Так не выйдет! — перекрикивая вой ветра, крикнул Тим. — Их надо закрепить снаружи!

Ральф тоже метнулся к окну, захлопнул его и задвинул щеколду, отчего вой и грохот за стеклом сразу приглушились. Но ставни продолжали молотить по стене с прежней яростью. Казалось, снаружи кто-то без передышки колотит по хижине кувалдой.

Снова выходить наружу опасно. Но если держаться вплотную к стене, может получиться, — подумал Тим.

Он уже почти решился, когда дверь распахнулась, и Тим успел увидеть лишь, как Себастьян скользнул наружу и тотчас захлопнул её за собой.

Потянулись секунды. Никто не решался произнести ни слова. Все взгляды были прикованы к окну: через короткие, неровные промежутки оно на мгновение темнело от очередного удара ставней, чтобы тут же снова впустить в комнату серый отсвет непогоды.

С каждым новым ударом тяжёлых створок все невольно вздрагивали.

Звучит всё страшнее, — думал Тим. И хотя он прекрасно понимал, до чего это нелепо, всё равно не мог отделаться от страха, что стена рано или поздно не выдержит и рухнет под непрерывными ударами.

А потом всё стихло. Ещё немного постучала одна створка — и смолкла.

— Да! У него получилось! — с облегчением выдохнул Фабиан.

Прошло ещё минуты две, прежде чем Себастьян вернулся. Тим сразу понял, что что-то не так: двигался тот странно, скованно. Когда он, морщась, притянул за собой дверь и обернулся к остальным, все увидели его перекошенное от боли лицо.

Со стоном он привалился к стене и прижал ладонь к правому плечу.

— Что случилось? Упал?

— Нет, чёрт возьми! — выдавил он сквозь зубы. — Эта дерьмовая створка врезала мне по плечу. Такое чувство, будто там всё переломано. Я сейчас взорвусь.

Ральф оттолкнулся от стены у окна и шагнул к нему.

— Дай посмотреть. Мой отец — врач, я кое-что в этом смыслю.

— Ничего ты смотреть не будешь! — взревел Себастьян, не подпуская его ближе. — Пошёл прочь, слышишь? Ты — последний человек, которому я позволю себя осматривать. Меня уже тошнит от тебя и твоего мнимого всезнайства. Из-за тебя мы и оказались в этом дерьме. Из-за тебя я, скорее всего, сломал себе плечо. Убирайся!

Ральф остановился и примирительно поднял руку.

— Успокойся. Я понимаю, что ты злишься, но я просто хочу помочь.

— Нет, чёрт тебя дери, отвали! — заорал Себастьян, багровея до корней волос. — Ещё шаг — и я тебя уничтожу. Даже с раздробленным плечом.

Только бы Ральф отступил и оставил его в покое, — мысленно взмолился Тим. Вмешиваться он не смел. Себастьян был взвинчен до предела, и малейшей искры хватило бы, чтобы он сорвался. А давать ему такую искру Тим не собирался.

— Можно я посмотрю? — негромко спросила Юлия и, не дожидаясь ответа, прошла мимо Ральфа к Себастьяну.

Тим был далеко не единственным, кто затаил дыхание в ожидании его реакции. Себастьян оторвал тяжёлый взгляд от Ральфа и перевёл его на Юлию. Черты его лица заметно смягчились.

— Да, можешь, — произнёс он неожиданно ровно. — Только осторожно. Больно адски.

Юлия подождала, пока он расстегнёт молнию и осторожно стянет куртку. Затем кончиками пальцев отвела край футболки с его плеча, оглядела кожу и тихо выдохнула:

— Ох…

— Что там? — встревоженно спросил Себастьян, пытаясь прижать подбородок к груди, чтобы разглядеть ушиб, но безуспешно. — Ну говори же…

— Уже наливается, — пояснила Юлия, бережно касаясь ушибленного места. — Синяк будет огромный.

Себастьян с шипением втянул воздух сквозь зубы.

— Ай, чёрт… Что ты делаешь?

— Проверяю, нет ли вывиха.

— Думаешь, это можно определить на ощупь?

— Возможно. Я учусь на массажиста, мне часто приходится сталкиваться с подобным.

Как вообще можно делать массаж с такими ногтями? — недоумённо подумал Тим, и тут, словно услышав его мысли, Себастьян спросил:

— А как же ногти? С такими когтями я бы к тебе на массаж не пошёл.

— Они накладные, — ответила Юлия. — Специально сделала перед отпуском. На работе у меня совсем короткие.

— Накладные ногти в скалолазном лагере — это почти как искусственный интеллект: звучит впечатляюще, а на деле только мешает, — заметил Яник, с кривой усмешкой обводя присутствующих взглядом.

— Очень смешно, — бросил Себастьян через плечо Юлии, которая всё ещё ощупывала его плечо и то ли не расслышала замечания Яника, то ли предпочла его проигнорировать. — Ты вообще что-нибудь умеешь, кроме как отпускать идиотские шуточки?

Ральф хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Предлагаю осмотреться. Может, здесь найдётся что-нибудь полезное.

Хорошая мысль, — решил Тим. Это хотя бы ненадолго отвлечёт всех и немного разрядит обстановку.

Снаружи ураган по-прежнему бушевал, с неослабевающей силой обрушиваясь на стены хижины и заставляя их содрогаться.

Хижина состояла из двух помещений. Помимо большой комнаты, где они укрылись, была ещё маленькая каморка без окон, из которой тянуло такой затхлостью, что першило в горле. Дверь туда стояла приоткрытой и висела криво, на перекошенных петлях; сдвинуть её не удавалось ни на сантиметр.

Пол был густо усыпан мышиным, а может, и крысиным помётом. Всё убранство составляли покосившийся запылённый стеллаж и два деревянных ящика.

На полках обнаружился почти полный короб толстых свечей в красной пластиковой оболочке — таких обычно ставят на могилах. В одном из ящиков валялся разномастный ржавый инструмент, зато второй оказался доверху набит одеялами. Ткань у них была грубой, вид — жалким и затасканным.

Лучше не думать, когда их стирали в последний раз. Но все промокли до нитки и продрогли, а эти одеяла всё-таки могли согреть. Может, удастся хотя бы ненадолго снять мокрую одежду и хоть немного обсохнуть.

Вместе с Ральфом и Фабианом Тим перенёс свечи и одеяла в большую комнату и сложил всё на столе.

Тем временем остальные обыскали большой шкаф, но не нашли почти ничего полезного: коробок спичек да несколько мелких свечей.

Минут через десять суета улеглась. Всё было осмотрено, больше открывать и проверять было нечего.

Денис всё это время сидел на полу в углу у двери, наблюдая за происходящим с отрешённым видом. Теперь, однако, и он поднялся и подошёл к столу вместе с остальными — взглянуть на добычу.

— У нас пять одеял, — сказал Ральф. — Если разобьёмся по двое, хватит всем.

Они переглянулись, словно пытаясь прочесть по лицам друг друга, кто готов делить тесное пространство под одним одеялом с кем-то ещё.

— Ко мне — Лукас, — решил Ральф.

Лукас коротко кивнул.

— Тогда я делю одеяло со своей медсестрой, — объявил Себастьян и с ухмылкой покосился на Юлию. — Идёт?

— Ладно.

— Отлично. Наконец-то можно стянуть с себя мокрое.

Юлия округлила глаза.

— Что? Ты собрался раздеваться? Даже не думай. Тогда сиди под одеялом один.

— Тогда я к тебе, — тут же вставил Яник и подмигнул Себастьяну. — Я тоже сниму мокрое.

Себастьян изобразил отвращение.

— Фу. Уж лучше я полезу под одеяло к йети — у того хотя бы шерсть есть.

Все засмеялись — некоторые нарочито громко, и от этого становилось только очевиднее, что в смехе не было ни тени настоящего веселья. Тим чувствовал: каждый пытается справиться со страхом по-своему.

Он взял одно из одеял и посмотрел на Лену. Та молча подошла следом и села рядом на пол — так, чтобы можно было опереться спиной о деревянную стену.

Когда их плечи соприкоснулись, Тим замер, боясь пошевелиться.

Себастьян и Юлия устроились у противоположной стены, рядом с ними — Ральф и Лукас. Оставались два одеяла на четверых: Яника, Дженни, Фабиана и Дениса.

— Возьми одно себе и Фабиану, — сказал Яник, обращаясь к Денису. — А я возьму другое — с Дженни.

Дженни упёрла руки в бока и метнула в него гневный взгляд.

— Эй, а меня вообще кто-нибудь спросит?

Но Денис уже подхватил одно из одеял и ушёл с ним в свой угол у входа.

Яник пожал плечами.

— Поздно.

— Нет, не поздно. Я не люблю, когда за меня решают. И свою рыцарскую программу можешь свернуть. Бери одеяло себе, мне не нужно.

С этими словами она подошла к одному из двух простых деревянных табуретов и села. Яник растерянно обвёл всех взглядом, багровея, и попытался выдавить улыбку.

— Ничего себе, — тихо шепнул Тим Лене. — Она прямо взбесилась. Не ожидал от неё такого.

Лена наклонилась к нему ещё ближе.

— Да, Дженни иногда бывает… странной. По-моему, с ней когда-то случилось что-то плохое. Подробностей я не знаю. Вообще она очень милая, но порой реагирует слишком резко.

Фабиан всё ещё стоял посреди комнаты, явно не понимая, что теперь делать. Наконец он подошёл к Денису и спросил:

— Ничего, если я сяду рядом с тобой?

Денис даже не посмотрел на него.

— Нет. Вали отсюда, чокнутый задрот.

Все приглушённые разговоры разом смолкли. Повисла тяжёлая пауза, пока Ральф не произнёс:

— Денис, ну хотя бы попробуй не вести себя как эгоистичный кретин.

— Отвали, — бросил Денис, по-прежнему не поднимая глаз.

Фабиан стоял, дрожа от холода, и беспомощно оглянулся на Тима. Но прежде чем тот успел сообразить, как быть, заговорил Яник:

— Иди ко мне. Я всё равно сижу один.

ГЛАВА 12.

Разговоры стихли, распались на приглушённый шёпот тех, кому пришлось делить одно одеяло. Казалось, все молча заключили негласное перемирие и решили — хотя бы ненадолго — не затевать серьёзного разговора о том, в каком положении очутились.

Фабиан устроился на полу рядом с Яником, в паре метров от Тима и Лены, и молча разглядывал остальных. Яник сидел, привалившись к стене и закрыв глаза. Дженни съёжилась на табурете у стола, обхватив себя руками; по всему было видно, что её знобит.

Лена долго смотрела на неё, потом тихо сказала Тиму:

— Может, пересядешь на табурет? Тогда Дженни перебралась бы ко мне. По-моему, ей совсем плохо.

Тим едва не возразил. Конечно, он не хотел, чтобы Дженни мёрзла, — и вид у неё был действительно жалкий, — но вылезать из тёплого угла и лишаться близости Лены ему совсем не хотелось.

Если бы Дженни с Денисом перестали вести себя как дети, под одеялом хватило бы места всем.

Но кто-то же должен вести себя по-взрослому.

Он кивнул и откинул одеяло. Поднимаясь, машинально посмотрел на Дениса, сидевшего в своём углу и уставившегося в пустоту.

Когда Лена подошла к Дженни и наклонилась к ней, Тим, повинуясь внезапному импульсу, направился не к столу, а к Денису.

— Ты не будешь против, если я сяду рядом?

Денис демонстративно посмотрел на Лену, всё ещё разговаривавшую с Дженни.

— Невыгодный обмен, да?

Тим тоже оглянулся на девушек.

— Это из-за Дженни. С ней что-то не так.

Денис кивнул подбородком в сторону Яника.

— Потому что не хочет лезть под одеяло к этому чудику? — Он приподнял край своего одеяла, приглашая Тима. — Я бы тоже не полез. Ни к кому из них.

— Тогда мне, пожалуй, стоит чувствовать себя польщённым, что мне вообще позволено здесь сидеть.

Тим подтянул колени к груди, положил на них предплечья и уставился на сцепленные пальцы. Некоторое время они сидели молча, бок о бок, потом Тим заговорил:

— Я хотел бы тебя кое о чём спросить. И — желательно — без колкостей. Сможешь?

— Попробуй.

— Почему ты от всех отгораживаешься? Зачем вообще пошёл сегодня с нами? И зачем ты в лагере? Родители заставили?

Хотя это как раз плохо вязалось с Денисом: представить, что его можно к чему-то принудить, было почти невозможно.

Сначала Денис промолчал, и Тим уже решил, что ответа не дождётся. Но тот глубоко вздохнул.

— Мои предки давно уже не могут меня заставить. Я уже четыре года с ними не живу. Торчу в центре помощи подросткам. Видимо, за последний год вёл себя достаточно смирно, не устраивал проблем. Вот психолог и решил, что мне можно на пару дней поиграть в самостоятельность. Лагерь, само собой, выбрал он.

— Центр помощи подросткам? — переспросил Тим. Он лишь смутно представлял себе, что это такое.

— Ну да. Приют для чудиков. Неблагополучные семьи, родители-садисты, трудные подростки — всё такое.

— А ты за что туда попал?

— Да всё по списку: неблагополучная семья, папаша, который лупит… полный комплект. Плюс у меня, как выражаются взрослые, проблемы с авторитетами. По-простому — терпеть не могу, когда всякие придурки указывают мне, что делать.

— Мне жаль.

— Не надо.

— Что?

— Не надо мне этого. С какой стати тебе должно быть жаль, что мой пьяный папаша избивал меня до синяков?

Тим посмотрел на его бледное лицо, на котором так отчётливо проступало упрямство.

— Ты вообще не умеешь принимать от людей хоть что-нибудь, да?

— А зачем? Каждый всё равно думает только о себе. Всё остальное — лицемерие.

— То есть, по-твоему, это было лицемерие, когда я сказал, что мне жаль?

Денис повернулся к нему, и Тиму вдруг показалось, будто этот бледный, колючий парень пытается читать его мысли. Выдержать его тёмный взгляд было непросто. Потянулась, казалось, целая вечность, прежде чем Тим всё-таки не выдержал и отвёл глаза.

— Может, ты и правда так думаешь. Ты тоже чудик, чувак. Но ты хотя бы нормальный.

— Эй, что это у вас за странные разговоры? — окликнул их Себастьян.

— Держи уши при себе. И руки — тоже при своей соседке, — отрезал Денис.