— Что?

— Неприятности, — повторил Денис. — Ты вообще знаешь, что это такое?

Тим в который раз не мог понять, чего Денис от него добивается и как ему отвечать.

— Конечно, знаю.

Денис некоторое время молча смотрел на него, потом медленно покачал головой.

— Нет. Не знаешь.

У Дениса был редкий дар: двумя-тремя небрежными словами доводить человека до белого каления.

— Да что тебе от меня надо, чёрт возьми? Не спрашивай, если тебе не нужен ответ.

— Вожатые всё выложат лагерному мозгоправу. Он решит, что я как был психом, так им и остался, и что вся эта идиотская вылазка могла прийти в голову только мне. Ну и всё. Конец.

— Конец?

— Ну да. До восемнадцати из интерната носа не высуну. Все поблажки срежут под ноль. Ни прогулок, ни видеоигр, вообще ничего. Вот это и называется неприятностями, чувак.

Тим помолчал, обдумывая услышанное.

— Тогда зачем ты вообще пошёл с нами? Даже без шторма было ясно, что в лагере нашей вылазке не обрадуются. Значит, неприятности тебе грозили в любом случае.

— Да.

Тим подождал, не скажет ли Денис что-нибудь ещё, но тот, видимо, решил, что и этого достаточно. Он обхватил руками подтянутые к груди колени, откинул голову к стене и прикрыл глаза.

Тим последовал его примеру и уже через несколько минут почувствовал, как на него наваливается усталость. Утренние испытания не прошли бесследно.

Но вместе с усталостью подступил и страх — тот самый, старый, давно знакомый страх заснуть.

Этот страх жил с ним уже много лет.

Тиму было шесть, когда мать впервые нашла его ночью у распахнутого окна в коридоре. По её словам, он просто стоял и смотрел в темноту. Придя в себя, Тим не мог понять, как вообще там оказался.

Наверное, он встал с кровати и босиком прошлёпал через комнату в коридор. Во сне. Потом распахнул окно и застыл, уставившись наружу широко раскрытыми глазами. Всё ещё во сне.

Мать отвела его к врачу, но тот только успокоил их. Каждый второй ребёнок хотя бы раз ходил во сне, сказал доктор. Ни малейших причин для беспокойства нет.

И позже, когда Тим раз за разом просыпался среди ночи то в гостиной, то на кухне и видел перед собой встревоженное лицо матери, врач по-прежнему уверял: с мальчиком всё в порядке.

И Тим ему верил.

До той августовской ночи.

К двенадцати годам ночные вылазки случались всё реже. Лишь иногда он приходил в себя в гостиной или на кухне — почти всегда у окна. Иногда открывал его, иногда просто смотрел в темноту сквозь стекло.

Но в ту ночь всё было иначе.

Он очнулся посреди невообразимого хаоса. Крики резали слух. Мир распался на кривые, бессвязные обрывки, увиденные под таким странным углом, что он не мог понять решительно ничего. Всё смешалось. Всё казалось ненастоящим. И снова — этот крик.

Перед ним возникло лицо. Распахнутые глаза. Рот — тёмная, страшная пещера. Из него рвался крик. Это была мать. Но почему она так кричала?

Кажется, он лежал на полу. Над ним косо нависала столешница. У самой головы торчала ножка стола. Да, он был на полу, возле кухонного стола. По боку, по ноге растекалось что-то тёплое. Липкое. Он протянул туда руку — и в следующее мгновение бедро прошила ослепительная боль.

Тиму стало страшно. Он ничего не понимал. Попытался подняться, но руки скользнули, не находя опоры, — и тогда он увидел рядом с собой лужу крови.

Как это возможно? Как он…

Стол пошёл кругом, всё вокруг вспыхнуло багровым, и мир провалился в темноту.

Очнулся он в кровати с белоснежным бельём. Рядом, на стуле, сидела мать. Чуть поодаль стоял отец. Оба улыбались, но улыбки у них были слишком осторожными, слишком натянутыми. От этого становилось только страшнее.

— Привет, родной, — сказала мать.

На её правом предплечье белел бинт. Тим огляделся и понял, что находится в больничной палате. Бедро ныло.

— Что случилось?

Мать вдруг заплакала — так сильно, что не смогла выговорить ни слова. Вместо неё заговорил отец.

По его словам, Тим снова поднялся во сне и спустился вниз. На кухне, должно быть, схватил мясницкий нож, оставленный у раковины.

Мать услышала шум, сбежала вниз и увидела его — с ножом в руке. В ужасе бросилась к нему, но, едва оказалась рядом, его рука взметнулась и полоснула её по предплечью.

Через несколько секунд Тим вонзил нож себе в бедро.

— Это пустяки, — сказала мать, и по её щекам побежали блестящие дорожки слёз, когда Тим с тревогой посмотрел на её руку. — Главное, что с тобой ничего серьёзного не случилось.

Нет, не пустяки. Во сне он ранил мать. А потом — себя. И ничего не смог с этим сделать. Он даже не помнил, как всё произошло.

Потом были психологи, психиатры. Его гипнотизировали, без конца расспрашивали, пытались понять, что с ним происходит. И все повторяли одно и то же: скорее всего, такое больше не повторится. Скорее всего.

И действительно, ничего подобного больше не случалось. Ни разу. Во всяком случае, не так. Иногда он ещё просыпался у окна, но со временем прошло и это.

И всё же с того самого дня Тим боялся засыпать. Теперь он знал: стоило ему уснуть — и опасность могла исходить от него самого.

ГЛАВА 15.

Тим, должно быть, всё-таки задремал. Когда он в испуге вскинул голову, сознание его ещё было затянуто плотной пеленой оцепенения.

В хижине всё изменилось. Остальные передвинули вещи, сбились теснее и теперь сидели на полу узким кругом. В центре, среди моря хлебных крошек, лежали остатки хлеба, немного фруктов, баночки с маргарином и джемом, жалкие ошмётки нарезки. Между ними громоздились пустые бутылки из-под колы и апельсинового сока, а тут и там дрожали огоньки свечей.

Все говорили разом, перебивая друг друга, а снаружи буря по-прежнему яростно хлестала по стенам хижины. Как в этом грохоте вообще можно что-то расслышать?

Он откинул одеяло — и тут же натянул его обратно: холодный воздух вцепился в разогретое сном тело, точно огромная ледяная ладонь.

Тим попытался подняться, кутаясь в одеяло, как в плащ. Ноги одеревенели; встать удалось не сразу.

— А, проснулся наконец, — сказал Ральф, когда Тим всё-таки выпрямился. — Иди сюда, поешь.

Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Сколько же я проспал? Надо наконец приучить себя носить часы.

— Который час? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.

— Почти шесть, соня, — ответила Лена и поманила его к себе.

Он опустился на пол рядом с ней. Яник чуть подвинулся, освобождая место. Тим благодарно кивнул.

— Что там снаружи? По звуку не похоже, чтобы стало лучше.

Яник покачал головой.

— Не-а. По-моему, только хуже.

Лена указала на остатки еды в центре круга.

— Тебе бы поесть, пока тут ещё хоть что-то осталось.

Тим отмахнулся.

— У меня в рюкзаке ещё кое-что было.

— Уже вряд ли. Они всё оттуда вытащили и свалили в общую кучу.

— Что?!

Тим рывком вскочил; одеяло соскользнуло с плеч. Он подошёл к столу — рюкзак должен был быть где-то там. Нашёл быстро и тут же убедился: Лена не соврала.

— Вы это серьёзно? Просто залезли в мой рюкзак и забрали всё, что захотели?

— Все были голодные. Каждый выложил, что у него было, — сказал Себастьян тоном, не допускавшим возражений, словно в происходящем не было ровным счётом ничего предосудительного.

Повинуясь внезапному порыву, Тим расстегнул переднее отделение рюкзака и сунул руку внутрь. Пусто. Его новый большой швейцарский складной нож — со всеми мыслимыми инструментами, подарок дяди к поездке в горный лагерь, — исчез.

— Где мой нож? — спросил он, глядя на Ральфа.

— Да вот он, не кипятись. — Себастьян протянул ему нож. Лезвие всё ещё оставалось раскрытым, а клинок был перемазан чем-то жирным. — Похоже, только ты догадался взять его с собой. У нашего великого проводника, как выяснилось, ножа не нашлось.

Тим молча забрал нож, вытер лезвие о штанину, сложил его и убрал обратно в рюкзак. Потом вернулся на место рядом с Леной, сел и посмотрел ей в глаза.

— Ты могла меня разбудить, когда они полезли в мои вещи.

— Я и разбудила. Ты сказал, что всё нормально, — и снова уснул. Не помнишь?

Тим попытался вытащить из памяти хоть что-нибудь, но не нашёл ровным счётом ничего. Ни единого следа.

— Нет. Наверное, ответил в полусне.

Я мог сказать Лене что угодно — и теперь не помнить ни слова. Потому что на самом деле спал. Провалился так глубоко, что обратно уже ничего не всплыло.

Раздражение быстро схлынуло, уступив место знакомому тошнотворному чувству. Оно накатывало всякий раз, когда приходилось допускать: он снова что-то говорил или делал — и потом не мог вспомнить ничего.

— Тут ещё кое-что осталось, — подал голос Ральф.

Он потянулся назад и протянул Тиму бутылку водки. Та уже опустела на две трети.

— На. Хлебни. Согреешься.

Тим взял бутылку и без колебаний приложился. Водка обожгла горло, но почти сразу по телу растеклось тепло. Настолько приятное, что он тут же сделал второй, более щедрый глоток.

Когда он наконец оторвал бутылку от губ, к ней потянулся Лукас. Насколько Тим мог судить в дрожащем свете свечей, глаза у того уже заметно остекленели. Похоже, бутылка побывала у него в руках не раз и не два.

Лукас забрал её, поднял в шутливом тосте и, повернувшись к Ральфу, произнёс:

— За шефа.

Прозвучало это как: «Зашшефа».

— Брось ты, — смущённо отмахнулся Ральф, криво ухмыляясь. — Хватит нести ерунду.

— Нет, серьёзно. Ты же у нас шеф. Ты командуешь, а я… — Лукас снова поднял бутылку. — …исполняю. Будем.

Теперь все взгляды были обращены на них двоих.

— Давай, расскажи им, — проговорил Лукас заплетающимся языком и обвёл рукой сидящих вокруг. — Расскажи, что твой отец сделает с моим, если я перестану делать то, что ты велишь.

Тиму стало неловко. Он чувствовал, что остальным тоже не по себе. Хотелось сказать хоть что-нибудь, как-то разрядить повисшее в воздухе напряжение, но мысли упрямо ходили по кругу. Они цеплялись за одно и то же: он разговаривал с Леной — и не помнил об этом ни слова.

— Да, расскажи, Ральф, — вмешался Себастьян с кривой усмешкой. — Мне даже интересно, что твой отец может сделать с его отцом.

— Да чушь это, — буркнул Ральф.

— Давайте лучше подумаем, что нам делать дальше, — сказала Дженни. — Не может же быть, что шансов совсем нет. Они ведь давно должны были понять, что мы ушли не по маршруту.

Лукас издал короткий смешок, в котором уже слышалось что-то безумное.

— Ну давай. Скажи им, какие у нас шансы на то, что нас вообще станут искать.

— Да заткнись ты уже, — рявкнул Яник. — Достал.

Тим увидел, как с лица Лукаса сползло пьяное, дурашливое выражение. Он уставился на Ральфа тяжёлым, неподвижным взглядом.

— Скажи им. Или скажу я.

Ральф тоже посерьёзнел. Несколько секунд он молча смотрел на объедки в центре круга, потом поднял глаза.

Лукас заговорил снова — тихим, почти ровным голосом, от которого у Тима мороз прошёл по спине:

— Хватит держать меня на крючке из-за работы моего отца. Скажи им, что ты написал в записке.

Потянулись секунды; никто не произнёс ни слова. Все смотрели на Ральфа. Буря молотила в стены, словно и она требовала, чтобы наконец прозвучало то, что давно должно было прозвучать.

— Я… в общем… — Ральф несколько раз откашлялся. — Лукас прав. Нас не будут искать. Ни здесь, ни на обычных тропах.

— Но почему? — спросила Лена. — Из-за погоды? Они в такую бурю вообще не выходят?

— Не в этом дело. Просто они не знают, где мы.

— То есть? — спросил Себастьян.

Вообще-то и так понятно, что это значит, — подумал Тим, но, прежде чем он успел что-либо сказать, Фабиан произнёс:

— Это значит, что утром Ральф не оставил никакой записки.

Снова повисла тишина. Тим тоже не мог выдавить из себя ни слова.

— Если бы я написал, куда мы идём, нас бы сразу вернули, — попытался объяснить Ральф. — Пришлось бы весь день от них бегать.

— То есть ты нам соврал? — неуверенно спросила Юлия. — Никакой записки не было? Но… они же всё равно могут догадаться, что мы пошли на Цугшпитце? Разве нет?

— Да скажи ты им уже наконец! — прорычал Лукас.

Но Ральф, казалось, не мог выдавить из себя ни звука.

— Хорошо. Тогда скажу я. — Лукас сделал паузу. — Наш великий проводник всё-таки оставил записку. Написал, что мы ушли в самостоятельный поход в Гармиш-Партенкирхен и вернёмся к вечеру.

— Но тогда… — начала Юлия.

— Так что, если нас и будут искать, — перебил её Лукас, — то совсем в другой стороне.

Тим услышал откуда-то сбоку глухой рык, краем глаза уловил резкое движение — и в следующий миг чья-то тень метнулась к Ральфу.

ГЛАВА 16.

Тяжёлое тело Себастьяна обрушилось на Ральфа и сбило его с ног. Оба, захлёбываясь нечленораздельными выкриками, покатились по полу, сцепившись в тугой, яростный клубок: каждый пытался одолеть другого. Несколько свечей опрокинулись; одна из них упала на одеяло. Кто-то из девушек вскрикнул, и в ту же секунду со всех сторон поднялся шум. Чьи-то руки успели выдернуть одеяло прежде, чем ткань занялась огнём.

— Прекрати! — заорал Ральф.

Судорожно дёргая ногами, он случайно ударил Лукаса в бок. Тот со стоном рухнул на пол.

— Эй! — одновременно вскочили Яник и Тим.

В два шага они уже были рядом и попытались растащить дерущихся, хватая их за плечи и руки. Но оба только яростнее вырывались.

— Да помогите же, чёрт возьми! — крикнул Яник остальным.

Фабиан рванулся было к ним, вскинул руки, собираясь вмешаться, но в последний миг замер — то ли растерялся, то ли попросту струсил — и отступил. Наконец Янику удалось перехватить руку Себастьяна и с силой дёрнуть её в сторону.

— Гад! Проклятый гад! — хрипел Себастьян, всё ещё пытаясь достать Ральфа ногой.

Тим тем временем вцепился Ральфу в запястье и потянул его на себя. Ещё несколько секунд оба вслепую молотили руками и ногами, а потом наконец затихли.