— Дрянь, — прохрипел он, задыхаясь, пока давление нарастало. Сосредоточиться на дороге становилось всё труднее — тело посылало импульсы, требовало немедленно остановиться, и это мерзкое, грешное место на его грязном теле не желало молчать. Но он не допустит этого. Ему нужно…

Вдруг — впереди, наискосок — он заметил фигуру. Женщину. Она как раз проходила под одним из фонарей, метрах в двухстах справа.

Он сбавил скорость. Остановился. Огляделся, бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Никого.

Вот идёт такая дрянь, будто всё в полном порядке.

Он открыл бардачок, достал карту города, скомканную тряпку и закрытую стеклянную бутылку. Опустил боковое стекло — чтобы дрянь не подействовала на него самого. Развернул карту, положил на пассажирское сиденье. Открутил пробку, прижал тряпку к горлышку, резко перевернул — ткань жадно впитала жидкость. Теперь нужно было действовать быстро. Острый запах поплыл по салону, несмотря на открытое окно.

Когда он почти поравнялся с ней, она обернулась.

Он затормозил, перегнулся через сиденье, открыл пассажирскую дверь.

— Извините, — произнёс он.

Переодевание сыграло свою роль. Свет в салоне вспыхнул при открывании двери, и она заглянула внутрь. Молодая. Чуть больше двадцати.

— Не могли бы вы мне помочь? — спросил он, указывая на карту. — Не подскажете, где я нахожусь? Я совершенно заблудился.

Она на миг заколебалась, потом улыбнулась и наклонилась к карте.

Достаточно далеко. Хорошо.

Как раз в тот момент, когда она собралась выпрямиться — видимо, почуяв запах, — его правая рука схватила её за затылок, левая метнулась вперёд и прижала пропитанную тряпку к её рту. Она глухо закричала в ткань, попыталась вырваться — но в наклонённом положении у неё не было сил, тогда как он всем весом навалился сверху. Шансов у неё не было никаких. Движения становились медленнее, слабее — и затихли. Без сознания она осела на сиденье, ноги всё ещё свисали наружу.

Он отпустил её, вышел, обошёл машину. Быстрый осмотр по сторонам — по-прежнему никого. Через две минуты снова сел за руль и прошипел, почти ласково:

— Ну вот видишь.

И поехал дальше.

До выбранного места добрался примерно за двадцать минут. По пути один раз остановился — при открытых окнах еще раз прижал смоченную тряпку к её рту и носу, удостоверился, что она не очнётся раньше времени.

Места он выбирал тщательно. Все они находились там, где почти никто не появлялся, — но при этом позволяли подъехать на машине по твёрдому покрытию хотя бы на несколько сотен метров.

Заглушив двигатель, он вышел. Из багажника достал несколько узких ремней и длинную верёвку в несколько миллиметров толщиной, вернулся к пассажирской двери. Отодвинул обмякшее тело в сторону, попытался посадить её более-менее прямо — но мешал толстый плащ. Пришлось снимать.

Это оказалось трудоёмким делом. Две минуты он, кряхтя, ворочал безвольную верхнюю часть её тела во все стороны, пока наконец не стащил плащ и не выдернул его рывками. Швырнул на заднее сиденье, несколько раз глубоко вздохнул.

Первым ремнём пристегнул её ноги к сиденью. Она коротко застонала.

Скоро очнётся. Надо торопиться.

— Подожди ещё, — пробормотал он, слегка задыхаясь.

Второй ремень накинул ей на шею, пропустил за подголовником и затянул — она начала хрипеть. Чуть ослабил, чтобы могла дышать. Но следил, чтобы ремень оставался тугим.

Затем взял верёвку и связал её запястья — так, чтобы остался длинный свободный конец, который просто оставил свисать.

Она снова застонала, теперь громче.

Вот-вот очнётся.

Он открыл бардачок, достал широкий рулон тканевого скотча. Характерный звук разматываемой ленты разорвал тишину.

— Молчи, — сказал он, тяжело дыша, наклонился к ней и прижал ленту ко рту, плотно придавив к щекам. Хороший скотч. Не отстанет. Она попыталась выгнуться — ремни не пустили. Лишь голову она могла чуть повернуть в сторону.

Потом она окончательно пришла в себя.

Широко распахнутые глаза уставились на него — и в ту же секунду, когда до неё дошло, в каком она положении, она начала дёргаться, извиваться, рваться из пут. Но против тугих ремней и верёвки на запястьях у неё не было ни единого шанса.

— Слушай меня, дрянь, — хрипло произнёс он. — Ты должна делать то, что я говорю. Поняла?

Её глаза метались из стороны в сторону, переполненные ужасом. Наконец она медленно кивнула.

Он огляделся. В темноте почти ничего не было видно: с одной стороны — почти чёрная стена деревьев, с другой — едва угадывались широкие поля. Он присел на корточки рядом с ней.

— Ты боишься, — сказал он, почти задумчиво. — Маленький, грязный страх, правда? Он делает тебя трусихой и отбирает способность жить. Страх превращает людей в лжецов. Знаешь?

Пауза. Её лицо блестело от слёз. Глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит — эта паника так его бесила.

— Ты больше ничего не говоришь — это хорошо. Так ты больше не сможешь лгать. Понимаешь, что я тебе помогаю? Чувствуешь? Ощущаешь очищающую силу страха?

Ещё одна пауза. Он смотрел на неё с интересом исследователя, наблюдая, как она всё ещё пытается шевелить связанными руками и ногами.

— Где строгают — там стружка летит, — произнёс он.

Под скотчем раздался глухой стон.

Он злобно ударил её ладонью по лицу.

— Я сказал — молчи. Думаешь, мне это в удовольствие?

Она снова забилась в путах. Всё ещё слишком труслива, чтобы принять своё наказание. Глупая тварь. Но это изменится. Самое позднее — когда он поведёт её к яме.

К её яме. К её ящику.

Но сначала нужно было сделать кое-что ещё.

— А теперь я заставлю тебя посмотреть внутрь себя, — произнёс он тихо, почти торжественно. — На свою грязную душу. Чтобы ты осознала свои ошибки.

Рывком он оторвал ещё один кусок скотча, натянул его между ладонями и поднёс к её расширенным от ужаса глазам.

— Не двигайся. Иначе будет очень больно.

Она успела зажмуриться в последний момент, прежде чем он крепко прижал липкую поверхность к её векам.

Он отстегнул ремни, бросил их на заднее сидение, взял длинный конец верёвки, встал и потянул её за собой из машины. Захлопнул пассажирскую дверь. Двинулся вперёд сквозь темноту.

— Пошли, — сказал он. — У меня для тебя сюрприз.

ГЛАВА 18.

В половине восьмого утра Менкхофф столкнулся с Удо Риделем в коридоре управления.

Ночь выдалась скверной: он просыпался не меньше пяти раз и каждый раз подолгу ворочался, прежде чем снова проваливался в тревожный, ненастоящий сон. Последнее, что ему сейчас было нужно, — это подколки коллеги. Он уже почти решил просто пройти мимо, когда Ридель вдруг быстрым шагом направился прямо к нему — но на этот раз без обычной ухмылки. На его лице было что-то другое.

— Доброе утро, — выпалил он ещё на подходе. — Уже слышал новость?

Менкхофф удивлённо остановился.

— Нет. Какую?

— Сам толком не знаю, — бросил Ридель, не замедляя шага. — Брозиус только что звонил. Похоже, снова от этого психа. Иди сразу со мной.

Менкхофф развернулся и поспешил следом.

В кабинете шефа уже стояли двое коллег — вместе с Брозиусом они склонились над столом, разглядывая что-то лежащее перед ними. Ютты Райтхёфер среди них не было.

Брозиус поднял взгляд.

— Бернд, хорошо, что ты здесь. Взгляни-ка. Пять минут назад курьер на велосипеде принёс это вниз. Сейчас он у Дитела, но ничего толком описать не может.

Коллеги посторонились. На столе лежал обычный белый лист формата А4 с распечатанным текстом:

Милосердие и снисхождение там, где требуется строгость, — это не доброта, а жалкая трусость и слабость.

Дрянь ждёт на внешнем зелёном поясе. Может, ещё царапается.

Далее следовало подробное описание маршрута — начиная от перекрёстка Милитэррингштрассе и Робиниенвег, с точным указанием количества шагов влево или вправо.

Но именно последние два слова вызвали у Менкхоффа неприятный холодок, медленно поползший вдоль позвоночника:

Примерно там.

Он выпрямился.

— «Примерно там»… «Может, ещё царапается». — Он выдохнул сквозь зубы. — Чёрт. Эта сволочь снова закопала женщину, держу пари. И на этот раз заставляет нас её искать.

Он повернулся к Риделю.

— Поехали. Ютты ещё нет — едешь со мной. Сфотографируй лист, чтобы у нас было описание.

Бросил взгляд на Брозиуса. Тот коротко кивнул.

— Отправляю туда всех, кого смогу. Плюс патрульных и кинологов.

По дороге они почти не разговаривали. Менкхофф сам сидел за рулём, прикрепил магнитную мигалку на крышу и сосредоточенно пробирался сквозь кёльнские пробки. Двадцать минут — и они добрались до внешнего зелёного пояса. Ридель ориентировал его, сверяясь с фотографией на телефоне. Ещё через десять минут пришлось бросить машину и идти пешком.

Они вышли и огляделись.

В нескольких метрах впереди начинался лес. Позади простирались широкие поля, тускло блестевшие в ноябрьском утреннем тумане — молочные, нереальные, будто нарисованные.

— Покажи, — сказал Менкхофф и плотнее запахнул куртку. Внимательно перечитал описание на экране телефона, вернул аппарат. — Хорошо. Пошли. Ты читаешь, я считаю шаги.

Ридель кивнул.

— Тридцать шагов вправо, мимо пня.

Менкхофф нашёл пень в нескольких метрах впереди и мрачно двинулся вперёд.

Они несколько раз меняли направление, отсчитывали шаги, снова меняли — пока описание не закончилось.

— «Примерно там», — прочитал Ридель и убрал телефон.

— Сволочь поганая, — процедил Менкхофф, оглядываясь. Деревья здесь стояли чуть реже; земля, как везде, была покрыта листвой, кустами, обломанными ветками. — Начнём сами, пока остальные не подъехали. Ты — влево, я — вправо.

Ридель кивнул, но не успели они разойтись, как сзади послышались голоса и шорох листвы. Между деревьями появились трое мужчин и одна женщина — коллеги из KK11.

Менкхофф очертил участок примерно сто на сто метров, распределил людей.

— Скорее всего, он закопал её всего несколько часов назад. Ищите свежевзрытую землю, следы. И торопитесь. Если повезёт — она ещё жива. Нам нужно найти её быстро. Это главное.

Нашли они её не быстро.

Примерно через четверть часа подъехала Ютта Райтхёфер вместе с патрульными и кинологами. И всё равно прошло ещё три четверти часа, прежде чем одна из овчарок внезапно подала голос, сунула нос в рыхлую листву и начала яростно копать. Место было замаскировано настолько искусно, что без собаки они, скорее всего, прошли бы мимо.

Несколько сотрудников тут же подбежали и начали расчищать землю. Лишь тогда стало ясно: здесь недавно копали.

Ящик лежал неглубоко. На глубине около тридцати сантиметров лопата одного из патрульных глухо стукнула о деревянную крышку. Через несколько минут другой сотрудник с помощью ломика вскрыл её, несколько рук вцепились в края и рывком сорвали крышку.

Менкхофф стоял у края, отодвинул одного из молодых коллег в сторону и заглянул внутрь.

Райтхёфер тоже посмотрела — и тихо выдохнула:

— О Господи.

Несколько секунд они молча смотрели на молодую женщину, лежавшую перед ними. В отличие от первой жертвы она была одета, но руки — связаны, а длинный конец верёвки прикреплён к толстому шурупу, вкрученному в изножье ящика, — так что руки, как и у Инге Глёкнер, имели лишь ограниченную свободу движений. Кончики пальцев — содранные, покрытые чёрной коркой, нашпигованные щепками. Глаза и рот заклеены широкой лентой.

И — чтобы понять это, Менкхоффу не нужен был вывод врача — она была мертва.

— Чёртова мразь, — прошипел он и отвернулся.

— Почему он связывает им запястья, но оставляет столько свободы, что они могут двигать руками довольно далеко? — вслух размышляла Райтхёфер.

— Думаю, чтобы в панике они сами содрали себе кожу с пальцев, — ответил Менкхофф. Он слышал в собственном голосе смесь отвращения и ярости — и не пытался его скрыть. — Но тогда зачем вообще верёвка? У них и без того не было шансов выбраться.

Он отошёл в сторону, давая место криминалистам, и остановился, глядя в землю.

— Чтобы они не смогли сорвать скотч с глаз и со рта, — произнёс он наконец. — А зачем заклеивать глаза и рот — мне приходит в голову только одно. Он дополнительно усиливает их страдания. В первое время они не знают точно, что с ними происходит. И при этом уверены, что не смогут подать знак.

ГЛАВА 19.

Парковочное место нашлось почти у самого входа — редкая удача для тихого Полле. Ева заглушила двигатель и осталась сидеть в машине. За лобовым стеклом плыл привычный уличный пейзаж, но она его не видела — взгляд скользил сквозь дома, деревья, прохожих, не задерживаясь ни на чём. Рядом с входной дверью поблёскивала латунная табличка:

Д-р мед. Буркхард Ляйенберг Врач, невролог, специалист по психиатрии и психотерапии

Ниже — часы приёма.

Она чувствовала себя полностью опустошённой — вялой, выжатой, лишённой воли даже к простейшему движению. Может, дело в том, что она сопротивляется этому визиту? Но сопротивляется ли на самом деле? Ева не могла дать себе честного ответа. Зато одно она знала твёрдо: так дальше продолжаться не может. Эти сны должны прекратиться.

Или всё-таки называть их не снами, а переживаниями?

Если ей придётся пережить это ещё раз — если в следующий раз она снова окажется заперта в том гробу, — она, пожалуй, сойдёт с ума окончательно и бесповоротно. Что-то в ней сломано. Всегда было сломано. Всю жизнь она с упрямой решительностью уклонялась от врачей, которые могли бы поставить ей диагноз и тем самым превратить смутный страх в официально подтверждённый приговор. Справлялась — даже когда из памяти бесследно исчезали целые часы. Но теперь воспоминание о том гробу выжгло себя в сознании намертво: боль, удушье, темнота — и страх, прежде всего страх, — и с этим она справиться не могла. Помощь была нужна. Это должно прекратиться.