Ева собрала остатки воли, толкнула дверцу и вышла на улицу.

Входная дверь дома оказалась незапертой. Коридор встретил её полутьмой, разбавленной молочным светом, падавшим сквозь фрамугу над порогом. Слева уходила вверх лестница, справа на стене белела табличка со стрелкой в сторону кабинета. Ева прошла по коридору до конца и оказалась в небольшой приёмной с несколькими стульями вдоль стен — без стойки регистрации, без ассистентки. Комната была обставлена с продуманной уютностью. Ева повесила пальто на вешалку и опустилась на стул.

Прошло несколько минут. Затем дверь открылась, и доктор Ляйенберг вышел ей навстречу.

Высокий — не меньше метра восьмидесяти пяти — подтянутый мужчина, которому Ева мысленно дала немного за сорок. От него исходила мягкая, почти осязаемая доброжелательность. Тонкие очки без оправы и коротко стриженные тёмные волосы придавали лицу вид скорее академический, нежели врачебный. Протянутая рука оказалась жилистой и очень ухоженной — ногти аккуратно обработаны.

— Доброе утро, фрау Россбах. Очень рад, что вы пришли. Прошу вас.

Голос его был мягче, чем можно было ожидать от человека с такой фигурой. Рукопожатие — твёрдым, но не агрессивным.

Кабинет оказался просторным и светлым. Ева едва подавила невольную улыбку, заметив у левой стены непременную кушетку с креслом, стоявшим к ней под тщательно выверенным углом. Благородный паркет под ногами, большой восточный ковёр в центре, у дальнего окна — массивный письменный стол из тёмного дерева. Ляйенберг опустился в кресло за столом; Ева нерешительно замерла посреди комнаты, пока он с улыбкой не указал ей на стул напротив.

Она села и тут же уставилась на стеклянную фигурку гольфиста, стоявшую перед ней, — сантиметров двадцать в высоту, на мраморном основании с какой-то гравировкой, которую отсюда было не разобрать.

Ляйенберг взял ручку, неторопливо покатал её между пальцами и посмотрел на Еву.

— Ева — надеюсь, я могу вас так называть? — Он не стал дожидаться ответа и продолжил без паузы. — Вибке по телефону рассказала совсем немного — лишь то, что у вас бывают очень реалистичные кошмары. Подробности я попрошу вас изложить чуть позже, а сначала хотел бы немного вас узнать. Если позволите, я задам несколько вопросов — отвечайте, пожалуйста, первое, что приходит в голову, не обдумывая. Понимаю, это не самое приятное занятие, но для анамнеза необходимо. Много времени это не займёт, а потом поговорим спокойно. Договорились?

— Да, договорились.

Он снова улыбнулся — тепло и без тени снисхождения, — и Ева с удивлением ощутила, как напряжение в плечах чуть-чуть отпустило.

— Хорошо. Сверим то, что сообщила Вибке. Ева Россбах, тринадцатое марта тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, не замужем, детей нет. Верно?

— Верно.

Взгляд его изменился — стал внимательнее и чуть теплее.

— У вас была сестра. Та женщина, о которой я читал в газете?

Ева сглотнула.

— Да. Инге. Её убили. Но она была только моей сводной сестрой — у нас разные матери.

Ляйенберг смотрел ей в глаза — долго и пристально, так, что Ева не выдержала и опустила взгляд.

— Вам, похоже, важно это различие. Вы могли бы несколькими словами описать ваши отношения с Инге? Если, конечно, это не слишком больно.

— Нет, не больно, — тихо ответила Ева и снова посмотрела на него. — Никаких отношений у нас и не было. Мы много лет не общались. Уже в детстве мы были очень разными, и обращались с нами по-разному.

— В каком смысле?

Ева пожала плечами.

— Она была принцессой. Что бы ни натворила — сходило с рук. Она умела выкрутиться так, что в итоге выглядела ангелом. Настоящая стерва. Чем старше мы становились, тем хуже — особенно когда у меня… когда это началось.

Ляйенберг чуть наклонил голову.

— Когда что началось, Ева?

Она снова опустила взгляд на руки, лежавшие на коленях и судорожно сцепленные друг с другом.

Сколько она может рассказать этому совершенно чужому человеку? И сколько хочет?

— Ева, — мягко произнёс Ляйенберг, выждав паузу. — У каждого человека есть вещи, которые он предпочитает держать при себе. Без исключений. Может быть, из стыда. Может, по каким-то другим причинам. Это совершенно нормально. Человечно. Но когда воспоминания об этих вещах начинают причинять боль, мы больше не можем себе позволить молчать — нам нужно называть их своими именами, чтобы лишить их власти над нами. Понимаете?

Ева молчала, не отрывая взгляда от собственных рук. Потом медленно кивнула.

— Да, понимаю. Просто мне очень трудно, потому что… если я расскажу, вы, возможно, решите, что я сумасшедшая, и…

— Тот, кто боится, что его сочтут сумасшедшим, почти никогда им не является, — перебил Ляйенберг спокойно. — Сумасшедшие об этом не думают. Они, как правило, убеждены, что нормальнее всех остальных — а то и умнее.

— У меня бывают провалы в памяти. — Она произнесла это внезапно, без колебаний, и сразу стала следить за его реакцией. На лице доктора мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Провалы в памяти? То есть вы не помните, что именно тогда у вас началось?

— Нет, я имею в виду, что именно это и началось тогда. Иногда я не знаю, что только что делала. Или как оказалась в каком-то месте. Или собираюсь что-то сделать — и вдруг обнаруживаю, что прошло время, и думаю: почему я так и не сделала то, что собиралась? Понимаете? Это началось ещё в детстве. Я как-то рассказала об этом Инге, а она воспользовалась моими словами и стала сваливать на меня всё, что натворила сама. Чаще всего я не могла быть уверена, не сделала ли это в самом деле — я просто не помнила. Она объявила меня сумасшедшей и говорила, что от меня всего можно ожидать.

— А как реагировали ваши родители?

Ева помедлила.

— Отец не замечал. Как обычно — не замечал всего, чего не хотел видеть.

— А ваша мать?

— Мачеха. Она… не знаю. Мои воспоминания о ней тоже очень отрывочны. Думаю, она верила Инге во всём — Инге была её родной дочерью.

— Если я правильно понял, ваша мачеха тоже умерла. Когда и как это произошло?

— Мне было тринадцать.

— От чего? И сколько ей было?

— Рак груди. Когда обнаружили — было уже поздно. Тридцать восемь лет.

— А вашей сводной сестре тогда сколько было?

— Одиннадцать.

Ляйенберг взглянул на блокнот, в котором всё это время делал пометки.

— Вы тяжело переживали её уход?

Ева надолго задумалась.

— Не знаю даже…

— Не знаете?

— Она не была моей родной матерью. Хотя я никогда не знала свою настоящую мать — я всегда скучала по ней. Всю жизнь.

— Это понятно. А какими были ваши отношения с отцом?

— Нормальными.

— Что значит «нормальными»? Он был тёплым? Строгим? Отстранённым?

— Я не хочу сейчас об этом говорить. — Ева выпрямилась. — Вообще не хочу больше говорить. Я даже не уверена, что правильно сделала, придя сюда.

Типичный психодоктор с типичными клише-вопросами. Каковы отношения с матерью, каковы с отцом. Ага, вот оно — двести евро, и всё понятно, до свидания.

Ей вдруг стало невыносимо находиться под его взглядом.

— Мне нужно идти, — произнесла она и резко поднялась. — Сколько я должна?

Психиатр откинулся в кресле, зажав ручку между большим и указательным пальцами, и посмотрел на неё без тени раздражения.

— Пока ничего — мы ведь ещё даже не начали. Сядьте, пожалуйста. Давайте просто отложим этот вопрос в сторону.

— Нет. Мне нужно идти. Я… спасибо за попытку. Я хочу уйти.

Ляйенберг тоже встал. Открыл металлическую коробочку, извлёк визитную карточку, обошёл стол и протянул её Еве.

— До свидания. Сделайте мне одолжение — свяжитесь со мной снова. В любое время, когда захотите. Особенно если снова приснится тот сон, о котором я, к сожалению, так почти ничего и не узнал. Думаю, я мог бы вам помочь. Если позволите.

Ева взяла карточку.

— Не знаю, — сказала она.

И повернулась к двери.

ГЛАВА 20.

Менкхофф отдал машину Риделю и возвращался в управление вместе с Юттой Райтхёфер. Первые минуты он молчал — смотрел прямо перед собой и чувствовал внутри холод и странную пустоту, почти как раньше, когда преступление оказывалось особенно жестоким. Разум словно задраивал люки — загонял чувства и эмоции в тёмную камеру где-то в глубинах подсознания, чтобы аналитическая часть сознания могла работать без помех. Привычный механизм. Он не раз спасал его.

— Кстати, вчера вечером я кое-что обнаружила, — произнесла Райтхёфер, вырывая его из раздумий. — Взяла домой документы по семье Россбах и в бумагах из ЗАГСа наткнулась на кое-что неожиданное.

Она быстро взглянула на него.

— Слушаю, — сказал Менкхофф и кивнул.

— Там фигурирует ещё одно имя. Брат жертвы — Мануэль Россбах.

— Что? У неё был ещё и брат? Почему Ева Россбах ни словом о нём не обмолвилась?

— Точнее — был. Он погиб в шестилетнем возрасте. Несчастный случай.

— Хм. — Менкхофф нахмурился. — Смертность в этой семье подозрительно высокая. Странно, что нам никто не рассказал. Удалось выяснить, как именно он погиб?

— Нет. В свидетельстве о смерти, которое заполняли тогдашние коллеги, просто написано: «смерть в результате несчастного случая».

— Тогда спросим у фрау Россбах. Сколько ей было?

— Это произошло в восемьдесят шестом. Ей было одиннадцать.

— Хм… — Менкхофф скрестил руки на груди. — Интересно, имеет ли новое тело какое-то отношение к семье Россбах.

Он произнёс это мрачно, почти себе под нос.

К дому в Мариенбурге они подъехали одновременно с Евой — как будто все три машины условились встретиться здесь в одно и то же время. Ева как раз миновала кованые ворота и по гравийной дорожке двигалась к гаражу, пристроенному справа к большому дому. Райтхёфер припарковалась у обочины, прямо перед воротами, и оба детектива вошли на территорию в тот момент, когда автоматические гаражные ворота уже начали опускаться. Ева заметила их, нажала кнопку на внутренней стене и остановила движение створок.

— Доброе утро, фрау Россбах, — произнёс Менкхофф, приближаясь. — Извините, что снова беспокоим. У нас есть ещё несколько вопросов. Вы только что из магазина?

— Эм… нет. Не из магазина. — Она на секунду замялась. — Ну что же, тогда проходите сразу через гараж. Пожалуйста.

Они последовали за ней по короткому коридору, миновали дверь, уходившую вправо, и оказались в холле.

— Можно спросить, откуда вы приехали?

Ева Россбах выглядела растерянной — почти так, как выглядит человек, которого застали врасплох. Менкхофф уже приготовился услышать, что это не его дело, — и мысленно успел предположить, что она провела ночь вне дома. Но вместо этого она коротко ответила:

— От врача, — и отвернулась, снимая пальто и ставя сумку.

— От врача, — повторил Менкхофф. — Надеюсь, ничего серьёзного?

— Нет, ничего серьёзного. Но прошу в гостиную. Вы говорили, у вас есть вопросы?

Он обменялся взглядом с Райтхёфер, прежде чем последовать за хозяйкой. Ощущение, что её поймали на чём-то, не давало покоя. Нужно это запомнить.

Они расселись в гостиной — детективы напротив Евы — и отказались от предложенного кофе.

— Фрау Россбах, — начала Райтхёфер, — сегодня утром была обнаружена ещё одна мёртвая женщина. Обстоятельства очень похожи на то, что произошло с вашей сводной сестрой. Это даёт основания предполагать серийного преступника. Личность погибшей пока не установлена.

— Ещё одна мёртвая женщина… — Ева произнесла это тихо, почти шёпотом. — Это ужасно. Она тоже…?

— Да. Её также закопали в ящике. По всей видимости — ещё живой.

— Господи…

— Фрау Россбах, — вступил Менкхофф, — у вас есть близкие родственницы? Кузины, например?

Она посмотрела на него непонимающе, и он пояснил:

— Мы хотим исключить вероятность того, что эти преступления как-то связаны с вашей семьёй.

— Нет, я… Нет. Но почему…

— К нашему удивлению, мы выяснили, что помимо фрау Глёкнер у вас был ещё и сводный брат, — негромко произнесла Райтхёфер.

Менкхофф наблюдал, как меняется лицо Евы Россбах — в одно мгновение, словно за стеклом внезапно вырубили свет. Нервозность уступила место глубокой, почти беззащитной печали. Она опустила голову.

— Мануэль, — сказала она так тихо, что её едва было слышно. — Он умер, когда ему было шесть.

— Мы знаем, — мягко сказала Райтхёфер. — Фрау Россбах, не могли бы вы рассказать, как это произошло?

Долгая пауза. Оба детектива не торопили её. Наконец Ева медленно подняла и опустила плечи — жест, в котором читалась беспомощность.

— Он утонул.

Пауза.

— Моя… — Она запнулась, глубоко вдохнула. — Моя мачеха была с ним и Инге на Рейне — на байдарке. Она потом говорила, что Мануэль баловался и расстегнул спасательный жилет, а она не заметила. В какой-то момент он слишком сильно перегнулся через борт и упал в воду. Жилет соскользнул. Он ушёл под воду. Вот как она это описывала.

— Боже мой, — не удержалась Райтхёфер. — И она не прыгнула за ним?

— Нет. Говорила, что не могла — течение было слишком сильным. И потом, в лодке оставалась Инге.

Менкхофф уловил, как изменился голос Евы в момент, когда она произнесла имя сводной сестры. Едва заметно — но изменился.

— И его… нашли? — спросил он осторожно. — Тело прибило к берегу?

Он не мог расшифровать взгляд Евы Россбах. Злость? Ненависть? Что-то старое, застоявшееся, как вода в заброшенном колодце.

— Нет. Его так и не нашли.

— Что? — вырвалось у Менкхоффа. — Разве не вызывали водолазов?

— Вызывали. Но они сказали, что дно там по большей части илистое. Видимо, трудно найти маленькое тело — даже если оно где-то там лежит.

Менкхофф почувствовал на себе взгляд Райтхёфер и понял, на что она намекает.

— «Даже если оно там лежит»? — повторил он аккуратно. — Простите, фрау Россбах, но это звучит почти так, будто вы сомневаетесь, что ваш брат действительно утонул в том месте.