Он закрыл глаза.

ГЛАВА 15.

Пообедали они в маленькой пиццерии на Марцелленштрассе — в нескольких кварталах от квартиры Менкхоффа у Урсулаклостера. Хозяин знал следователя в лицо: тот не раз просиживал здесь за тарелкой пасты, предаваясь неспешным размышлениям.

Теперь Райтхёфер припарковала «Пассат» почти на том же месте заводской стоянки, что и утром. На этот раз вахтёр лишь молча протянул им посетительские пропуска через щель в стекле.

— На этот раз мы хотели бы поговорить с господином Йоргом Вибкингом, — сообщил Менкхофф, когда охранник уже потянулся к телефону. Тот пожал плечами, провёл указательным пальцем сверху вниз по листу со списком, нашёл нужный номер и позвонил. После короткого разговора он сообщил, что кабинет Йорга Вибкинга находится примерно на полпути к кабинету его отца и что они легко найдут дорогу сами.

— Быстро вы, — приветствовал их инженер, когда секретарша доложила о визитёрах и они переступили порог.

Кабинет был чуть меньше отцовского и обставлен куда современнее. Здесь царил чёрный цвет. Массивная столешница покоилась на хромированных опорах — так же, как и два кожаных кресла перед ней, выглядевших весьма удобными. Стол был почти пуст: широкий монитор да несколько письменных принадлежностей — словно хозяин только что отбыл в отпуск. Высокое кресло за столом с бархатистой на вид кожей дышало дорогой солидностью.

На стене позади господствовала огромная картина — чёрная точка размером с футбольный мяч на синем фоне, и ничего более. Каким же вкусом к искусству нужно обладать, чтобы считать это красивым? — в который раз подумал Менкхофф.

Справа от стола у стены выстроились ещё три кожаных кресла без подлокотников. Йорг Вибкинг жестом пригласил гостей садиться, дождался, пока они устроятся, и опустился напротив.

— Да, вы предупреждали, что захотите поговорить ещё раз, но, признаться, я не ожидал вас так скоро. — Он бросил взгляд на часы. — К сожалению, через двадцать минут у меня важная встреча, и мне ещё нужно…

— Мы ненадолго, господин Вибкинг, — перебил его Менкхофф. — Всего несколько вопросов. На данный момент. Начнём с того, когда вы последний раз видели Инге Глёкнер. Вы сказали — какое-то время назад. Когда именно?

Вибкинг поджал губы.

— Думаю, примерно три недели назад.

— Или, может быть, позапрошлую неделю? — тихо уточнила Райтхёфер.

— Позапрошлую неделю… да, точно, вы правы. — Он секунду помолчал. — Когда понимаешь, что та встреча была последней, и что она теперь… ужасная история.

— Да, мы тоже так считаем. По какому поводу вы с ней виделись?

— По поводу? Да просто так. Мы были знакомы, иногда встречались — как это обычно бывает между людьми, которые знают друг друга давно. Я случайно оказался рядом, заглянул поздороваться. Выпили по бокалу, немного поболтали — и всё.

Менкхофф демонстративно переглянулся с Райтхёфер — так, чтобы Вибкинг это заметил, — и снова повернулся к инженеру.

— То есть сугубо личное знакомство?

— Да. Господи, я знаю Инге почти столько же, сколько Еву. После её свадьбы мы виделись нечасто, но всё же. Иногда я заходил в её бутик — что-нибудь купить.

— Каковы ваши отношения с Евой Россбах?

— Ева… формально она моя начальница, хотя фирмой по-настоящему управляет отец. И она мне нравится.

— Она знает о вашем… знакомстве с Инге Глёкнер?

Вопрос явно пришёлся Вибкингу не по душе — это было написано на его лице.

— Думаю, нет. То есть я уверен, что она ничего об этом не знает. Ева с Инге, как вам известно, не ладили, и если бы Ева узнала — она бы точно разозлилась. Я видел Инге лишь изредка, слишком редко, чтобы это могло повредить моей дружбе с Евой, понимаете? Ева была так одержима ненавистью к Инге, что не поняла бы и обиделась. Этого я не хотел.

Он на мгновение умолк, и в кабинете повисла тишина.

— С другой стороны, я не видел никаких причин, по которым мне нельзя было общаться с Инге: я знал её ничуть не меньше, чем Еву. Просто не хотел объясняться. — Он покачал головой. — Я до сих пор не могу поверить, что Инге больше нет.

— Да. А что говорит ваш отец?

— О чём?

— О ваших контактах с Инге Глёкнер.

Вибкинг опустил взгляд.

— Он тоже ничего не знает. — Голос его заметно потускнел.

Райтхёфер подняла глаза от блокнота.

— Вы хотели избежать этого разговора и с ним — я правильно понимаю?

— Эм… да, можно и так сказать. Мой отец… — Он будто искал слова и не находил.

— Доминантный? — подсказала Райтхёфер.

Вибкинг кивнул.

— Да, очень. Он предан Еве безоговорочно, и, похоже, это подразумевает для него столь же безоговорочную нелюбовь ко всем, кого не любит Ева Россбах.

— Понятно, — сказала Райтхёфер.

— Что вы думаете о муже Инге Глёкнер? — снова вступил Менкхофф.

Вибкинг скривился.

— Он мне неприятен. Сноб, который прицепился к Инге из-за её денег. Без профессии, без работы, живёт на её содержании.

— Довольно чёткое мнение. Тем не менее она вышла за него замуж.

— Потому что он вскружил ей голову своей внешностью и скользкими комплиментами. Заваливал подарками, каждый день являлся с очередным «сюрпризом». Инге позволила себя ослепить — и в итоге согласилась.

— Хм… Как вы думаете, она его любила? Он — её?

Вибкинг издал короткий шипящий звук.

— Он любил её деньги. А она… думаю, вскоре после свадьбы она его раскусила. О любви там и речи не шло. Наоборот. Их совместная жизнь больше напоминала тягостное сожительство.

— Но тогда почему фрау Глёкнер не развелась?

— Не знаю. Возможно, потому что он ещё до свадьбы убедил её обойтись без брачного договора. Я не слишком разбираюсь в законах о разводе, но при таком раскладе ей, вероятно, пришлось бы выплатить ему немалые деньги. Может, я ошибаюсь. Но держу пари: теперь он унаследует всё. Теперь он сказочно богат.

— Похоже, вы ему в этом даже слегка завидуете, господин Вибкинг, — заметила Райтхёфер, пристально глядя на него.

— Какая зависть. — Вибкинг махнул рукой. — В этом человеке нет ничего настоящего. Он никчёмный, и мне горько оттого, что половина всего, что мой отец и Курт Россбах создавали десятилетиями, теперь попадёт в руки этого шарлатана. Даю ему пять лет — и он всё спустит.

— Хм… — протянул Менкхофф. — И последнее: ваш отец уже не молод. Что будет с фирмой фрау Россбах, когда он отойдёт от дел?

Йорг Вибкинг на миг замялся.

— Не знаю. Пока отец в прекрасной форме, и об уходе нет и речи. Он так поглощён тем, чтобы вести фирму вместо Евы, что остановится, наверное, лишь тогда, когда физически не сможет являться в офис.

— Вы никогда не говорили с ним, что будет потом?

— Для моего отца это пока не тема.

В дверь коротко постучали — и она приоткрылась. Секретарша просунула голову в щель.

— Прошу прощения, но вам пора.

Он кивнул.

— Да, знаю. Спасибо. — Секретарша скрылась.

— Что ж, господин Вибкинг, мы вас больше не задерживаем. Свяжемся, если возникнут дополнительные вопросы.

По дороге в управление Менкхофф и Райтхёфер молча переглянулись и без лишних слов пришли к одному и тому же выводу: с Йоргом Вибкингом им ещё предстоит разговор. И не один.

ГЛАВА 16.

Ева стояла у кухонного окна и смотрела в стекло.

Взгляд её, казалось, отражался от холодной поверхности и уходил в никуда — она не видела ни сада, ни деревьев, ни того мутного вечернего света, что медленно угасал снаружи. Она пыталась мысленно восстановить прошедший день, но с ужасом обнаружила, что не может. Чувства были словно окутаны ватой, словно она приняла что-то сильное и успокоительное. Лишь обрывки — визит Вибке, страшный сон, пробуждение в гостиной на диване, такое беспамятное, будто между тем и этим не было ничего… Ах да — ещё двое полицейских. Менкхофф и… имя женщины она уже забыла. Просто забыла.

Похоже, забывчивость стала одной из главных черт её нынешней жизни.

Зазвонил телефон.

Что для меня значит то, что Инге больше нет? — спросила она себя, не двигаясь с места. Убита. Похоронена заживо. В то время как она сама видела во сне, что её тоже…

Телефон всё звонил.

Кто это? Наверное, Вибке — она же обещала записать к своему другу-психиатру. Но зачем мне вообще туда идти?

Наконец Ева оторвалась от окна и взяла трубку, лежавшую тут же, на столешнице.

Но это был не голос Вибке с её мягкими, бережными соболезнованиями. Говорил Хуберт Вибкинг.

— Да, — сказала Ева. — Спасибо, Хуберт. Это очень мило с твоей стороны. Но ты же знаешь — мы с ней не были близки.

— Да, Ева. Ты не будешь по ней горевать, и я тебя понимаю. Хотя я всегда считал, что Инге не виновата в том, что произошло между вами, — ты знаешь моё мнение. И всё же я на твоей стороне, как был, так и остаюсь. Это главное, что я хотел сказать. Не вини себя, если не можешь скорбеть. Это по-человечески понятно.

— Спасибо.

— Позвони, если тебе понадобится кто-то рядом, хорошо?

— Да, Хуберт. Спасибо тебе.

Она положила трубку обратно на столешницу.

«Не вини себя, если не можешь по ней скорбеть».

Ева прислушалась к себе — попыталась нащупать хоть что-нибудь при мысли о том, что Инге больше нет. Ничего. Ни скорби, ни облегчения, ни даже удовлетворения — только пустота, ровная и гулкая, как заброшенный зал.

Достойна ли она теперь презрения? Разве нельзя скорбеть о сводной сестре — просто потому, что у них был один отец, несмотря на всё прошлое?

Ева издала короткий смешок, лишённый и тени веселья. В собственных ушах он прозвучал как далёкий собачий лай. Её отец — основатель «Россбах Машиностроение», хозяин четырёхсот судеб, уважаемый гражданин Кёльна, вращавшийся в тех высоких кругах, где политики и прочие важные персоны считали за честь сидеть за его столом.

Телефон зазвонил снова. На этот раз она ответила сразу.

Это была Вибке.

— Я записала тебя к Буркхарду, Ева.

— Я… не знаю, Вибке. Мне кажется, я погорячилась. На самом деле мне, наверное…

— Ева, я уже записала тебя, — мягко, но твёрдо перебила подруга. — Прошу тебя: сходи хотя бы один раз, поговори с ним, расскажи про эту историю со сном. Если станет не по себе — просто уйдёшь, и я больше никогда не буду тебя уговаривать. Но сделай это для меня. Пожалуйста. Сходи завтра утром.

— Что? Уже завтра утром? Но почему так…

— Потому что я умоляла его, — снова перебила Вибке. — Я сказала Буркхарду, что это срочно, и он перезвонил всем своим пациентам, перенёс несколько приёмов — лишь бы ты была у него первой. Поэтому мне и понадобилось время.

Мысли Евы метались в разные стороны.

Психиатр. Для меня. Уже завтра.

— Ладно, — сказала она наконец — и сама удивилась тому, как легко это далось. — Во сколько мне быть?

— Ровно в восемь. Хочешь, я пойду с тобой?

Да, пожалуйста, — закричал кто-то внутри.

— Нет, всё в порядке, — произнесла она в тот же миг. — Я всё же взрослая женщина. Хотя иногда в это трудно поверить.

— Отлично. Я правда рада, что ты согласилась. Увидишь — Буркхард очень чуткий человек, он умеет слушать как никто другой. Будь с ним откровенна, расскажи всё. Ты сможешь. И помни: врачебная тайна…

— Я знаю, Вибке, — на этот раз перебила уже Ева. — Я пойду. Но не обещаю, что расскажу всё. Может, через пять минут встану и уйду. Ты не обидишься?

— Обещаю не обижаться. Хотя почти уверена — ты не уйдёшь так быстро.

— Хорошо. Спасибо тебе, Вибке.

— Рада помочь. И я уверена: тебе скоро станет лучше. Вот увидишь.

— Спасибо.

— Есть чем записать? Тогда диктую адрес практики Буркхарда.

Через две минуты Ева положила трубку.

Кабинет психиатра находился в Полле — сразу на другом берегу Рейна. Завтра утром она поедет туда, а там будет видно.

При одной только мысли о том, чтобы рассказать совершенно чужому человеку что-то настолько интимное и страшное, как история с гробом, её замутило. Но, может, и не придётся вдаваться в эти подробности. Может, достаточно будет сказать, что её мучают кошмары, после которых она уже не уверена — а были ли это вообще сны.

Может быть.

ГЛАВА 17.

Шёл дождь. Сумерки сгустились настолько, что там, где не было искусственного света, контуры предметов растворялись друг в друге, теряли очертания, превращались в единую тёмную массу. Он не замечал ни редких ярко освещённых витрин, мимо которых проплывал в потоке машин, ни людей под раскрытыми зонтами мечущихся по тротуарам.

Отвратительная, испорченная публика. В своей безграничной глупости — как овцы. Туда-сюда, туда-сюда.

Всё это не интересовало его. Не здесь. Не сейчас.

Он переоделся заранее — так шансы были выше. Словно в полусне сидел за рулём, позволяя машине двигаться вместе с потоком, и воспринимал сгущающуюся тьму лишь как благоприятное обстоятельство. Время от времени из полуоткрытого рта вырывался глухой, утробный рык.

Постепенно городская суета осталась позади. Теперь он проезжал через тихий жилой квартал, где лишь каждые сто метров попадались бледные островки фонарного света — они обнажали мокрую землю во всей её грязно-блестящей мерзости.

Апатия сменилась предельной концентрацией.

Впереди — самый сложный этап. Всё остальное по сравнению с ним — пустяки.

Несколько месяцев подготовки. В разных местах он выкопал несколько ям. Ящики уже лежали в них — крепко сколоченные, хорошо замаскированные, скрытые от случайных глаз.

Самую важную задачу он уже выполнил — с той позорной бабой, — но знал, что это лишь начало. Обязательная часть программы. Теперь начиналась произвольная.

Он рассмеялся. Коротко, отрывисто, почти истерично.

Да. Теперь всё по-настоящему начинается.

Кулак обрушился на руль.

— Дрянь, — прошипел он, и кулак ударил снова. — Они повсюду. Бесстыжие и лживые. Они плохие.

Одна рука отпустила руль, скользнула между ног, надавила на грешное место.