— Большое спасибо. Мы побеседуем с этими людьми и потом снова выйдем на вас.

Они уже стояли у массивной двустворчатой двери, когда Менкхофф обернулся.

— Скажите, господин Глёкнер, вы знакомы с управляющим директором «Россбах Машиностроение» — господином Вибкингом? И с его сыном?

— Э-э… нет, старшего Вибкинга я не знаю. Сына — мельком. Он несколько раз бывал здесь, что-то обсуждал с Инге.

— Обсуждал что-то с вашей женой? — Менкхофф слегка подался вперёд. — Как давно?

Глёкнер нахмурился, явно перебирая в памяти.

— Подождите… кажется… да, в позапрошлую неделю — в последний раз.

— В позапрошлую неделю? — В голосе Менкхоффа мелькнуло удивление. — Когда мы спрашивали его об этом, создавалось впечатление, что речь идёт о событиях многолетней давности. О чём он хотел говорить с вашей женой?

— Не знаю. Как я уже сказал — я здесь в роли домохозяина. Деловые вопросы были епархией моей… — он запнулся, — …моей жены.

— Но почему вы решили, что разговор был деловым?

Глёкнер пожал плечами.

— Инге что-то такое упомянула вскользь. Я не стал расспрашивать. Но он занимает высокую должность на фирме, которая принадлежала отцу Инге.

— А теперь принадлежит Еве Россбах.

— Как я уже сказал: о чём они говорили — не знаю. Лучше спросите его самого.

— Именно так и сделаем.

Менкхофф вышел на улицу, Райтхёфер последовала за ним. Когда они уже сидели в машине, она произнесла, глядя прямо перед собой:

— Кто бы мог подумать, что «какое-то время» в понимании семейства Вибкинг — это полторы недели.

Менкхофф мрачно кивнул.

— Я очень жду разговора с младшим. Сразу после обеда поедем к нему ещё раз. Но сначала мне нужно поесть. Ты голодна? Угощаю.

Райтхёфер бросила на него насмешливый взгляд.

— Кто же устоит перед столь изысканным приглашением, господин главный комиссар.

ГЛАВА 13.

Прошло лишь несколько секунд после того, как Ева открыла глаза, — и она уже знала. Знала точно, безошибочно, всем телом. Осознание вырвалось наружу долгим, пронизывающим до костей криком. Когда воздух кончился, она судорожно вдохнула и закричала снова:

— Нет, нееееет!

Руки взлетели вверх и бессильно упёрлись в обитую тканью крышку. Ноги уже через несколько сантиметров наткнулись на сопротивление. Паника наваливалась тяжёлым, царапающим одеялом, отбирая остатки воздуха, и Ева кричала — не столько от ужаса, сколько сама себе, как приказ:

— Нет, не надо, это бесполезно, ты же знаешь!

И всё же руки и ноги сорвались в неудержимый порыв — колотить по стенкам, по крышке гроба, в котором она снова оказалась заперта. Дыхание стало рваным, прерывистым, но она стиснула зубы. Нужно сохранять спокойствие.

— О Господи, это не сон. — Она не узнавала собственного голоса. — Это реальность. Я… я заперта. Это не сон. Не сон.

На последнем слове голос сорвался. Паника захлестнула её с головой.

Она выгнулась и начала яростно бить по сторонам. Боли не было — только одна мысль, острая как игла: надо выбраться. Мир превратился в хаос глухих ударов, вывернутых конечностей, криков и стремительно надвигающейся чёрной пропасти.

Даже когда в сознании начали проступать первые осмысленные обрывки, тело всё ещё бесконтрольно дёргалось. Наконец движения замедлились и угасли — с последним бессильным ударом по боковой стенке. Потом Ева затихла.

Она хватала ртом воздух, но то, что с трудом попадало в лёгкие, пахло старостью и плесенью. Воздуха становилось всё меньше. В безумной возне она слишком быстро сожгла кислород. Теперь это стоило ей драгоценных минут. Минут жизни?

Нужно… да, нужно успокоиться. Дышать реже. Экономить. Спокойствие — главное, если она вообще хочет иметь хоть какой-то шанс. Дыши мелко, Ева. Совсем мелко.

Как было в прошлый раз? В какой-то момент всё почернело, а потом она проснулась в своей кровати. Да, в своей кровати — может, и сейчас она вот-вот там окажется? Конечно. Так и должно быть. Именно. Но что, если нет?

Дыши мелко, сохраняй спокойствие. Думай. А что, если прошлый раз был лишь предвестником того, что ждёт теперь? Нет-нет, стоп — это плохие мысли. Совсем плохие.

Если в один момент ты дома в своей постели, а в следующий — заперта в гробу, а потом снова просыпаешься в постели — это сон. Значит, сон. Очень реалистичный, да, но… сон.

Ева хихикнула — и самой себе это показалось безумным.

Сейчас она, наверное, лежит в кровати и бьётся в истерике, а когда проснётся — снова будет болеть всё тело, и она будет удивляться, как такое возможно. Просто страшный, очень страшный сон. А можно ли во сне задохнуться, если воздуха не хватает?

Она снова хихикнула — и резко оборвала себя.

Она что, сходит с ума? О нет. Плохая мысль. Уходи.

Может, она вообще не спит? Может, она давно уже привязана к больничной койке и только думает, что недавно разговаривала дома с полицейскими? Может, она всё это придумала, и вся её жизнь — бесконечный кошмар?

Она закашлялась. Воздуха становилось всё меньше.

Дыши мелко, Ева. Совсем мелко. Надо выбираться. Мы же хотим провести время до пробуждения без приступов удушья, верно?

Снова хихиканье — тихое, почти беззвучное.

Плохо только, что потом, проснувшись, она опять будет спрашивать себя: сон это был или реальность. Если бы только как-то…

Кашель.

Соберись, Ева. Думай, если не хочешь переживать это снова и снова. Как сообщить своему бодрствующему «я», что это — сон? Послание. Да, именно. Послание. Что-то, чего не должно быть, когда проснёшься.

Пальцы скользнули по боковым стенкам — ничего. Тогда она ощупала крышку над собой и нашла. Прямо напротив лица, в правом углу, где крышка ложилась на боковую стенку, — маленький торчащий краешек ткани, которой был обит гроб.

Дышать становилось всё труднее. Казалось, воздух сопротивляется, густеет.

Хорошо, что я не толстая, — мелькнула странная, почти смешная мысль. — Тогда здесь было бы ещё меньше места. С другой стороны, тогда она, наверное, уже проснулась бы — от нехватки кислорода. Нет кислорода. Плохо, Ева. Очень плохо.

Она потянула за краешек ткани — он немного поддался, но нужного звука не было. Она попробовала снова, ухватила большим и указательным пальцами изо всех сил и рванула.

Сначала ткань не поддавалась. Потом всё-таки порвалась — сопротивление исчезло, рука отлетела назад и ударила по губам. Боль выжгла слёзы из глаз, а через секунду на языке появился медный привкус свежей крови.

Она застонала — но тут же отогнала боль, осознав, что добилась своего. Между пальцами она чувствовала оторванный кусок ткани.

Кашель. Всё сжималось сильнее.

На ней не было брюк — только трусики. Туда она и засунула лоскут — сбоку, торопливо, почти не соображая.

Запомнит ли она это, когда проснётся? Проснётся ли вообще? Будет ли этот лоскут там?

Дышать стало почти невозможно. В судорожной попытке втиснуть остатки кислорода в лёгкие, паника снова набросилась на неё сзади — так внезапно, что сопротивляться она не смогла и отдалась хаотичному водовороту шатающегося разума. Хрипя, расходуя последние крохи воздуха, всё её тело отчаянно билось о стенки гроба и…

…взгляд Евы скользнул по часам в виде серебряной колонны на комоде напротив дивана.

Она моргнула. Огляделась. Это бесспорно была её гостиная. Без перехода. Мгновенно.

Она покачала головой и прижала кончики средних пальцев к вискам, положив ладони на щёки. Её почти не удивило, что запястья и основания ладоней горят адской болью. Ступни тоже. Бёдра тоже.

Это было иначе, чем в первый раз. Никакого медленного пробуждения, никакого постепенного возвращения из кошмара. Никакого утреннего дивана с пледом. В долю секунды картинка сменилась: чернота гроба — и вот уже серебряные часы, дневной свет. Только что она извивалась лёжа, билась о стенки — а теперь сидит прямо на диване.

Она что, заснула сидя? Дневной сон? Может ли сон так резко оборваться? Был ли это вообще сон? Всё казалось таким реальным. Но с другой стороны — если секунду назад она была на грани удушья, а теперь спокойно дышит в гостиной, разве она не должна хотя бы задыхаться?

Значит, всё-таки сон.

Трусики.

Сердце Евы заколотилось с бешеной скоростью. Она засунула в гробу кусок ткани…

Она посмотрела на себя — на ней были джинсы. Конечно. С чего бы ей среди бела дня сидеть в гостиной в одних трусиках?

Она вскочила, торопливо расстегнула пуговицы, спустила джинсы до бёдер и принялась шарить в поисках лоскута. Ничего. Она рухнула обратно на диван, стянула джинсы — услышала собственный стон, но проигнорировала. Сняла трусики и тщательно осмотрела. Ничего. Перевернула джинсы — проверила изнутри. Тоже ничего. Встала, обшарила диван, пол вокруг.

Никакого лоскута не было.

Значит, всё действительно было лишь сном. Хорошо, что она додумалась до этой идеи с тканью — теперь она это знает. Руки и ноги всё ещё болят непонятно почему, но тест с лоскутом доказал: гроб — это сон. Просто страшный, ужасный сон.

Ева прислушалась к себе, пытаясь понять — облегчение она чувствует или тревогу. Посмотрела на свои руки. Костяшки пальцев сильно покраснели, на тыльной стороне одной ладони проступал синяк. Как такое возможно? Но сейчас она не хотела об этом думать. Она не сошла с ума — нет. Просто видит очень реалистичные сны.

Она встала и пошла на кухню — за холодным компрессом. Открыла дверцу холодильника и едва успела поймать бутылку молока, которая вываливалась наружу.

— Ах!

Короткий выдох вызвал острую боль в губе. Необъяснимую. Ева поставила бутылку обратно и осторожно коснулась пальцами губ. Верхняя губа ощущалась странно — бугристая, неровная, чужая. И прикосновение причиняло боль.

Она захлопнула дверцу и быстро пошла в ванную.

Посмотрела в зеркало.

И вскрикнула — потрясённо, коротко, словно от удара под дых.

Она стояла перед зеркалом, не двигаясь, пока наконец не смогла поднять руку и провести кончиками пальцев по сильно опухшей, покрытой запёкшейся кровью верхней губе.

Рука в гробу рванула ткань — и отлетела назад, ударив по губам. Она помнила боль. Помнила вкус крови. Медный, острый, настоящий.

Можно ли во сне чувствовать боль? Ощущать вкус? Покрасневшие, пульсирующие руки и ноги — ещё можно объяснить: она билась. Но разбитая губа? От удара, который она помнит в мельчайших деталях?

Кончики пальцев всё ещё скользили по губе — снова и снова, словно проверяя реальность увиденного. Она заметила, что пальцы дрожат, и опустила руку.

Что с ней происходит? Неужели она действительно медленно сходит с ума? Что-то, что, возможно, тлело в ней всю жизнь, теперь вырвалось наружу?

Страх накрыл её резко и полностью. Ноги подогнулись — она едва успела опуститься на край ванны.

У неё была травма. Здесь и сейчас. Нанесённая самой себе в якобы кошмаре, в запертом гробу. Значит, всё-таки не сон? Но тогда — где лоскут? Он должен был там оказаться. Или…

Боже. Эта мысль была хуже всего остального: а вдруг она сейчас спит? Вдруг гроб — это реальность, она потеряла сознание и теперь видит сон, будто находится дома, в ванной, на свободе — пока её тело на самом деле лежит в том гробу, заживо погребённое, и умирает?

Мысли закрутились в бешеном вихре. Всё выглядело ложным, ничто не имело смысла, и казалось, нет выхода из этого заколдованного круга.

Или есть?

Ева поднялась — сначала неуверенно, готовясь к тому, что ноги не выдержат. Она стояла шатко, но лучше, чем ожидала.

Доковыляла до гостиной. Взяла телефон. Нажала кнопку быстрого набора.

После нескольких гудков ответила Вибке.

Ева глубоко вдохнула.

— Вибке, я хочу… я… Можешь записать меня на приём к твоему другу? Пожалуйста. Как можно скорее.

Она быстро попрощалась и положила трубку.

ГЛАВА 14.

Он лежал на кровати — неподвижно, устремив невидящий взгляд в потолок.

Мысли его были дисгармоничной симфонией из ярости и ненависти. Диафильм причудливых образов, в котором главным мотивом служили невыразимые мучения — короткие и ослепительные, словно выхваченные вспышками прожекторов из свинцовой черноты, чтобы в следующее мгновение снова погрузиться в ничто и уступить место новому кошмару.

Из едва приоткрытых губ вырывались звуки, которые ни один слушатель не распознал бы как слова. Смысл их открывался только ему — предвестники нового порождения бездонной ненависти.

Не происходило того, что должно было произойти. Никто не делал того, что должен был делать.

Они не поняли. Никто не понял.

Он яростно ударил кулаками по матрасу — так сильно, что тело подпрыгнуло.

Они вообще ничего не поняли. Как же все они глупы. Без мозгов, без разума. А что нужно делать, если какая-то маленькая дрянь упорно отказывается понимать? Нужно заставить это глупое, испорченное создание почувствовать очищающую боль.

Не эти жалкие болячки — нет. Боль, настолько чистую и ясную, что она освобождает разум от всего лишнего и грязного. Настоящую боль, длительную, источник которой находится не только в теле, но и в голове.

Его рот искривился в том, что он сам воспринял как смех.

Никто не знал о его существовании. Никто — кроме неё. Но ей это не помогало: он был умнее и сильнее. Она ничего не могла сделать — лишь беспомощно наблюдать, как он воплощает свой план.

Он горел желанием наконец открыться. Показать всем, кто он на самом деле. Но пока рано — нужно сначала подготовить почву. А это оказалось куда большѐй работой, чем он рассчитывал. Потому что они такие тупые.

Но он не сдастся. Он только начал.

Эти идиоты смотрят на него — и всё равно не видят. Но недолго им осталось. Скоро поймут. Очень скоро.