— Хорошо, на сегодня достаточно, фрау Россбах. У нас наверняка появятся ещё вопросы — мы свяжемся.

Ева почувствовала, как что-то внутри отпустило. Она проводила их до двери, и уже на пороге Менкхофф обернулся.

— Повторю ещё раз: тщательно запирайте дверь. И пока — осторожнее с новыми знакомствами. Просто на всякий случай.

— Да, конечно, — ответила Ева, мысленно усмехнувшись тому, насколько редко она вообще заводила новые знакомства.

Закрыв за ними дверь, она вернулась в гостиную и опустилась на диван. Усталость навалилась разом, как тяжёлое одеяло. Нужно было поспать — хоть немного, хоть час.

ГЛАВА 11.

Если бы жизнь Бритты сложилась иначе, она, возможно, сейчас испытывала бы нечто похожее на отчаяние — или хотя бы на беспомощность. Но жизнь Бритты сложилась так, как сложилась.

Ещё вчера вечером, услышав новость по телевизору, она догадалась — нет, знала, — что это он закопал ту женщину живьём. А сегодня утром, увидев в газете имя жертвы, она не сомневалась уже ни секунды. Долгие годы он существовал рядом с ней как тикающая бомба — она это чувствовала, — и она знала, что не в силах предотвратить взрыв. И вот он прогремел. Это осознание не повергало её в отчаяние и не делало беспомощной. Оно делало её бешено, до дрожи в руках, злой.

Ублюдок.

Она грубо оттолкнула газету — ту, что прихватила со стойки и о которой теперь жалела. Ей было глубоко плевать на то, что он сделал с этой дурой. Но в конечном счёте этот идиот мог уничтожить единственное, что имело значение в её проклятой жизни.

Бритта посмотрела на молодую черноволосую официантку, которая как раз собирала стаканы за соседним столом.

— Ещё кёльш.

Официантка сначала уставилась на неё, потом на почти нетронутый стакан перед ней. Бритта уже готова была уточнить, что именно осталось непонятным, но та молча кивнула и исчезла.

В эту старую пивную на берегу Рейна Бритта захаживала часто — правда, обычно летом, когда можно было сидеть снаружи и наблюдать за толпами людей, которые брели вдоль реки с таким видом, будто им и правда было хорошо. Теперь хозяева убрали уличные столы, и ей пришлось довольствоваться этим обшарпанным, перегретым нутром пивнухи.

Ограничится ли он одной? Бритта почти не сомневалась: нет. Ему понравилось — а значит, теперь он только раззадорится.

Мысли оторвались от него и поплыли туда, куда Бритта категорически не хотела их пускать.

Она судорожно попыталась зацепиться взглядом хоть за что-нибудь — старые пивные столы, уродливые настенные светильники, когда-то, должно быть, золотистые, а теперь покрытые коркой застарелой грязи, дешёвые репродукции с видами Рейна между ними. Не помогло. Всё это расплылось, отступило — и перед ней с неотвратимой ясностью возникло лицо матери.

Застывшая улыбка. Словно маска — та самая, которую та всегда надевала, когда всё начиналось снова.

— Ну и неблагодарный же ты ребёнок, — звучал монотонный голос, а уголки рта тянулись вверх, как при спастическом смеховом параличе.

Бритте четыре года. Она не знает, за что снова оказалась неблагодарной — да это и не важно. Сейчас нет времени думать. Нужно готовиться.

— Маленькая упрямая девчонка. И что мне теперь с тобой делать? Как мне радоваться тебе, если ты постоянно доводишь меня до такого?

Бритта опускает взгляд — подальше от этого большого лица, смотрит себе под ноги. Это приём, который иногда даёт ей немного времени: если вести себя так, будто сама знаешь, что провинилась, мать порой дольше отчитывает, прежде чем… На этот раз приём не срабатывает. Рука матери обхватывает её плечо и сжимает. Бритта стискивает зубы. Пальцы давят всё сильнее, кожа защемляется между ними, и она знает: один звук — один-единственный, пока ногти не впились ещё глубже, — и то, что последует, станет намного хуже. Но звука не будет. Она умеет молчать, когда нужно.

— То, что ты вынуждаешь меня тебя наказывать, очень меня огорчает. Ты плохая девочка. Как мне любить тебя, когда ты так со мной поступаешь? Как можно любить такую подлую маленькую тварь? Можешь мне объяснить?

В животе у Бритты — липкая тошнота. Мать задала вопрос. Это всегда плохо. Неправильный ответ имеет те же последствия, что и молчание не вовремя. А что отвечать — она не знает. Поэтому она продолжает смотреть себе под ноги.

— Значит, ты слишком важная особа, чтобы отвечать мне.

В голосе матери появляется тот самый тон — холодный, отточенный, — от которого у Бритты мороз продирает по спине. На этот раз быстро не закончится. Она уже знает.

Без лишних слов мать тащит её за собой — из кухни, через коридор, к двери в подвал. Скрипучая дверь распахивается, Бритту протаскивают мимо и прижимают к верхней ступеньке. Она успевает бросить взгляд в чёрный провал впереди — и тут же сильный удар в спину швыряет её вперёд. На долю секунды она зависает в воздухе.

Потом мир превращается в безумный грохот и боль.

Когда её маленькое тело отбивает последнюю ступень и с глухим ударом достигает бетонного пола, совсем рядом с ухом раздаётся странный звук — тихий, почти хрустящий. Бритта тут же пытается подняться. Она должна быть на ногах, когда мать спустится. Она знает это. Но когда опирается на руку, та не слушается — а плечо вдруг взрывается такой болью, что она не успевает сдержаться и кричит. Под потолком вспыхивает лампа. На лестнице слышны шаги.

Бритта снова пробует встать, снова и снова — но рука не двигается ни на сантиметр. В панике она делает ещё одну попытку, и от невыносимой боли её выворачивает прямо на пол. Когда спазм отпускает и дыхание возвращается, над ней уже нависает большое тело матери. Бритта делает последнее отчаянное усилие — и сдаётся, стоная.

Мать упирает руки в бока и смотрит на неё. Улыбается.

— Ну посмотри, какую мерзость ты тут устроила. Платье, пол — всё в грязи. Тьфу. Грязная девчонка.

Она качает головой и проходит мимо. Бритта смотрит ей вслед — сердце колотится в горле. Теперь ей страшно по-настоящему. Она видит, как мать целенаправленно идёт к старому стеллажу в углу и тянется за чем-то, — и её снова начинает тошнить.

Официантка поставила перед ней свежий стакан. Бритте понадобилось несколько секунд, чтобы вернуться. Потом она выхватила кёльш прямо из рук женщины, выпила одним долгим глотком и протянула пустой стакан обратно.

— Ещё один.

Официантка промолчала. Жаль, — подумала Бритта. Ей очень хотелось сорваться на ком-нибудь.

ГЛАВА 12.

— Никак не могу отделаться от ощущения, что эта Ева Россбах — женщина не от мира сего, — произнёс Менкхофф, не отрывая взгляда от Ютты Райтхёфер, сидевшей за рулём «Пассата». Они держали путь в Ханнвальд — к Оливеру Глёкнеру, вдовцу убитой.

— Что именно ты имеешь в виду?

Она чуть пожала плечом.

— Трудно сформулировать. Она показалась мне какой-то… отсутствующей. Господи, женщина владеет огромным предприятием с чёрт знает сколькими сотрудниками — а смотрит на мир как потерянный подросток.

— Именно поэтому всем там, скорее всего, и заправляет Вибкинг. Еву Россбах в роли руководителя я, честно говоря, вообразить не могу. Судя по тому, что мы видели, он вертит ею как хочет и давно уже привык делать всё по-своему.

Райтхёфер кивнула.

— Да, и «наследный принц», надо полагать, уже на низком старте — только и ждёт, когда можно будет взять бразды в свои руки.

— Его сын? Вполне возможно. Хотя ему ещё придётся поработать над напористостью — судя по тому, как старик перебивал его и говорил за него. Интересно, что именно Йорг имел в виду под «какое-то время». У меня стойкое ощущение, что он общался с Инге Глёкнер куда дольше, чем пытается представить его отец.

Когда они подкатили к вилле Глёкнеров, Райтхёфер тихо присвистнула.

— Вот так и живут люди.

Белое здание в духе модерна стояло чуть в глубине участка; ухоженная лужайка перед ним зеленела, точно бильярдное сукно.

— Ты же видела фирму, — отозвался Менкхофф. — Если она получила равноценную долю — деньгами и акциями, — меня это ничуть не удивляет.

Мужа жертвы Менкхофф прежде не видел и потому невольно замер, когда дверь распахнулась.

Оливер Глёкнер был настоящим красавцем. Примерно одного роста с Менкхоффом, однако куда стройнее: при росте метр восемьдесят пять Менкхофф тянул килограммов на девяносто — Глёкнер явно весил не в пример меньше. К тому же он был лет на двадцать пять моложе — а значит, заметно моложе и собственной покойной жены.

Длинные волосы с осветлёнными прядями были небрежно зачёсаны набок и то и дело сползали на глаза, так что Глёкнер машинально откидывал их со лба. Зубы — безупречно ровные и ослепительно белые — выглядели либо даром природы, либо результатом работы искусного стоматолога-косметолога. Менкхофф склонялся ко второму варианту. Контраст между зубной белизной и загорелой кожей был столь разителен, что каждый раз, когда Глёкнер открывал рот, взгляд сам собой притягивался к этой сияющей полоске.

Одет он был с показной небрежностью, однако Менкхофф готов был поспорить: стоимость этого небрежного наряда тянет на добрую половину его месячного жалованья. Встреть такого на улице — принял бы за тренера по теннису или инструктора по гольфу.

Теперь они сидели напротив друг друга в просторном современном салоне — в точности размером с квартиру Менкхоффа, — устроившись на двух одинаковых белых кожаных диванах по обе стороны низкого стеклянного столика.

На стене за спиной Глёкнера была развешана целая галерея фотографий Инге: жена в разных ситуациях, в разные годы — и в центре, точно солнце в созвездии снимков, большой парадный портрет. Чёрные волосы до плеч, карие глаза, красивое и чуть строгое лицо.

Менкхофф попытался найти хоть какое-то сходство с Евой Россбах — и не нашёл ничего. Сводные сёстры словно были из разных миров.

Он перевёл взгляд на Глёкнера. На лице вдовца явственно читалась скорбь. Само слово «наигранная» всплыло в голове прежде, чем Менкхофф успел его остановить. Он мысленно одёрнул себя — не хотел быть несправедливым.

— Вы в состоянии ответить на несколько вопросов, господин Глёкнер? — спросила Райтхёфер, и Менкхофф с удовлетворением отметил, что она инстинктивно взяла разговор в свои руки.

— Да. Разумеется. Речь ведь идёт о раскрытии убийства моей жены. Я сделаю всё, что в моих силах.

Райтхёфер кивнула.

— Для начала: были ли у вашей жены, насколько вам известно, враги? Или, скажем, люди, которых раздражало… — она неторопливо обвела взглядом комнату, — …всё вот это?

— Нет, о таких мне ничего не известно. Инге всем нравилась. У нас много друзей. Ни о каких врагах или завистниках я не слышал.

— Я читал, что у вашей жены был магазин на Нойсер-штрассе? — вступил Менкхофф.

— Да, бутик дизайнерской одежды. Только лучшие марки. Впрочем, зарабатывать деньги ей было незачем — в этом не было никакой нужды. Бутик был скорее её увлечением. А теперь… — Он сглотнул.

Скорбь снова проступила на его лице — отчётливо, почти осязаемо. Менкхофф поймал себя на том, что мысленно извиняется перед этим человеком: было бы несправедливо считать его неискренним. Да, он явно привык к красивой жизни — но боль выглядела настоящей.

— А чем занимаетесь вы, господин Глёкнер?

— Ах… — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Я бы назвал себя домохозяином. Дом, сад, хозяйство — всё это моя епархия.

— И с самого начала брака?

— Да, мы так договорились с самого начала.

— Понятно. Мы только что были у фрау Россбах. Насколько нам известно, ваша жена не общалась со своей сводной сестрой уже много лет. Как так вышло?

Скорбь мгновенно растаяла с лица Глёкнера — словно её стёрли тряпкой.

— Ева Россбах, да… — Он явно боролся с собой, и борьба эта читалась слишком легко — на вкус Менкхоффа, чуточку чересчур театрально. — В каком-то смысле трагическая фигура, наша милая Ева.

— Что вы имеете в виду?

— Ну… как бы это сформулировать… возможно, она не вполне здорова.

Менкхофф ждал продолжения. Продолжения не последовало.

— Господин Глёкнер, не могли бы вы пояснить, что именно подразумеваете под «не вполне здорова»?

Глёкнер помялся, но потом, судя по всему, решился.

— Я знаю это только с чужих слов — сам с ней никогда не встречался. Но жена рассказывала, что Ева всегда была очень странной. Ещё в детстве постоянно путалась. Часто не понимала, где находится, забывала самые элементарные вещи, а когда её на этом ловили — мгновенно становилась агрессивной. Отсюда и бесконечные ссоры между ней и Инге.

— Вам известно, наблюдалась ли она у врача?

— Нет, не наблюдалась. Инге говорила, что мать не раз пыталась отвести её к специалисту, но отец категорически возражал. Вероятно, боялся: пойдут разговоры, что у дочери Россбаха — психические расстройства.

— Когда именно прекратилось всякое общение между вашей женой и Евой Россбах?

— Точно не помню — это было ещё до того, как я появился в их жизни. Точной причины я тоже не знаю. Но Ева была настолько непредсказуемой, что в какой-то момент это просто стало нестерпимым.

— Господин Глёкнер, не могли бы вы составить для нас список ваших друзей и близких знакомых? И если вспомните кого-то, кто не ладил с вашей женой, отметьте это рядом с именем.

— Да, конечно, разумеется.

Менкхофф откинулся на спинку дивана и выжидательно посмотрел на Глёкнера. Тот помолчал — а потом вдруг вскинул голову с видом неподдельного изумления:

— Как? Прямо сейчас?

Менкхофф кивнул.

— Было бы очень любезно с вашей стороны.

Глёкнер поднялся и через минуту вернулся с листом бумаги и ручкой. Пока он методично вписывал имя за именем, Менкхофф и Райтхёфер расспрашивали его об увлечениях жены, её привычках, членстве в каких-либо клубах — всё то, что составляет рутину следственной работы.

Минут через тридцать список разросся до вполне внушительных размеров. Менкхофф взял лист, окинул взглядом около двадцати пяти имён и передал бумагу Райтхёфер.