В статье говорилось: Инге нашли в Грембергском лесу. На другом берегу Рейна, в нескольких километрах отсюда, от Мариенбурга. Но всё равно — Кёльн. Прямо в её родном городе кто-то похоронил Инге заживо, и та задохнулась в мучениях. Инге…

Ева снова склонилась над газетой, но читать дальше не могла. Воспоминания захлёстывали её — об Инге, о том ощущении замкнутого пространства, о темноте, в которой нечем дышать. Слишком невыносимой была мысль о том, что она в точности увидела во сне то, что на самом деле произошло с Инге.

Как такое вообще возможно?

ГЛАВА 08.

Звонок в дверь заставил Еву вздрогнуть — резкий, требовательный, он прорезал тишину квартиры, как игла. Она поспешно поднялась и нетвёрдыми шагами двинулась к входной двери, словно пол под ногами стал чуть мягче обычного.

Когда она открыла, Вибке стояла на пороге с широкой улыбкой и распростёртыми руками.

— Вот и я.

— Вибке… — Ева моргнула. — Твой просмотр отменился? Ты же говорила, что тебе понадобится минимум три четверти часа, чтобы добраться. Уже… Ох, я совсем запуталась.

Улыбка на лице Вибке дрогнула — совсем чуть-чуть, почти незаметно.

— Три четверти часа, точно. А прошло ровно… — Она подняла руку и взглянула на белые спортивные часы на запястье. — …сорок минут. Я специально для тебя поторопилась.

Сорок минут с их телефонного разговора? Ева могла бы поклясться, что прошло от силы десять. Она стояла и смотрела на подругу, не в силах сложить цифры в нечто осмысленное. Куда делось это время?

Заметив вопросительный взгляд Вибке, она поспешно отступила в сторону.

— Прости, пожалуйста, заходи. Я… я просто не заметила, как оно пролетело.

Вибке махнула рукой и прошла мимо неё.

— О, знаю-знаю, со мной тоже так бывает, когда я чем-то занята.

Не дожидаясь Евы, она уверенно направилась на кухню. Туда, где они обычно устраивались друг напротив друга за маленьким столиком, пили кофе или капучино, болтали о пустяках и смеялись. Ева дорожила этими редкими часами: только рядом с Вибке она чувствовала себя беззаботной, почти как в юности. Только с ней она могла дурачиться и смеяться по-настоящему — не вежливо, не сдержанно, а от всего сердца.

Но когда они уселись за стол и взгляд Вибке упал на раскрытую газету с надписью на полях, а потом вопросительно переместился на Еву — смеяться не хотелось совсем.

— Я не знаю, кто это написал, — тихо произнесла Ева. — Надпись уже была там, когда я забрала газету из ящика.

Вибке подтянула газету к себе, пробежала глазами по странице.

— Я этот материал тоже читала сегодня утром. Ужасная история. Но что значит «проснись наконец»? Кто вообще пишет в чужой газете? — Она пожала плечами. — Может, разносчик решил пошутить?

Ева встала, подошла к кофемашине и сняла с подогрева две чистые чашки.

— Не думаю.

Она помедлила секунду. Потом решилась.

— Вибке, я это видела во сне. Именно это. А теперь кто-то пишет такое в моей газете и подчёркивает заголовок.

Глаза Вибке расширились.

— Ты видела во сне, как кто-то пишет тебе в газету?

— Нет. — Ева не обернулась. — Я видела во сне, что лежу в гробу и не могу выбраться. Ты понимаешь — заживо погребена. И я даже не уверена, был ли это действительно только сон, или…

— Или что?

Ева нажала кнопку на кофемашине. Аппарат загудел, наполняя кухню запахом свежемолотого кофе.

— Сначала мне нужно сказать тебе кое-что другое.

Когда кофемолка отработала своё и вторая чашка наполнилась до краёв, Ева поставила её перед Вибке, опустилась напротив и посмотрела подруге в глаза.

— Эта женщина, которую похоронили заживо. Инге Глёкнер. — Пауза. — Она была моей сводной сестрой.

Вибке отшатнулась, словно от пощёчины.

— Что? Твоей… но я даже не знала, что у тебя есть сводная сестра. И это… она? Боже. Я просто не знаю, что сказать.

— Всё нормально. — Голос Евы оставался ровным, почти безжизненным. — Мы очень давно не общались. Отношения у нас никогда не были хорошими. Для меня она была скорее чужой. Просто я испугалась, когда внезапно увидела её имя в статье.

Вибке кивнула, но во взгляде её читалось нечто большее, чем просто понимание.

— Понимаю. И всё равно это ужасно. Твоя сводная сестра. Даже думать страшно. Когда ты видела её в последний раз?

— Минимум лет пятнадцать назад, если не больше. — Ева чуть запнулась. — Она звала меня на свадьбу — девять лет назад. Но я знаю, что сделала это только под давлением отца. Меня она точно не хотела там видеть. Я не пошла.

Вибке накрыла её ладонь своей, и Ева подавила инстинктивное желание отдёрнуть руку.

— Ты почти ничего не рассказывала мне о своей семье, и я понимаю, что у тебя есть на то причины. Но сводная сестра… у вас один отец?

— Да.

— Можно спросить… что с твоей матерью?

— Она умерла. — Ева произнесла это без паузы, без колебания — заученно, как фразу, которую повторяла уже много раз. — Я её никогда не знала. Она умерла при родах.

— Мне очень жаль, Ева.

— Да. Мне тоже.

— А отец потом снова женился.

— Да. И от той женщины у него родилась ещё одна дочь. Инге. — Ева подняла взгляд. — Но, пожалуйста, давай сменим тему.

— Да, конечно, прости. Я правда не хотела… — Вибке запнулась, выглядела растерянной. — Я вся в смятении. Но ты ведь хотела рассказать про сон. Что ты имела в виду, когда сказала, что не уверена — был ли это сон?

Запинаясь, подбирая слова там, где слов не хватало, Ева начала рассказывать. Вибке слушала, не перебивая, не двигаясь — только сжимала чашку в руках всё крепче. Когда Ева замолчала, в кухне повисла такая тишина, что было слышно, как где-то за окном проехала машина.

— Боже мой, Ева… — Вибке выдохнула. — Я не знаю, как это объяснить. Но если ты пережила всё это, а потом эта надпись в газете, на статье про… может, тебе стоит обратиться в полицию?

Ева покачала головой.

— Нет. Они и без того скоро придут ко мне из-за Инге. Но про сон — ни слова. Это звучит слишком… — Она поискала слово. — Слишком безумно. И прошу тебя, Вибке: никому. Обещай мне.

— Я никому не скажу. — Вибке наклонилась вперёд. — Но послушай: травмы, которые у тебя были потом, — они же настоящие! Если ты покажешь их полиции?

— Вот именно это и делает всю историю безумной. — В голосе Евы впервые проступило что-то острое, почти отчаянное. — Я не могла на самом деле лежать в гробу. Это невозможно. Но травмы есть. Значит, что — я сама себя так изранила? А человек, который калечит себя и не помнит об этом…

Она не договорила.

Вибке помолчала, потом медленно кивнула.

— Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Это очень странно.

Её взгляд снова скользнул к надписи на полях.

— И у тебя совсем нет идей — кто это мог быть? Может, всё-таки чья-то жестокая шутка?

— Нет. — Ева покачала головой. — Я не знаю никого, кто мог бы такое сделать. И главное — откуда кому-то знать про мой сон? Нет, это не шутка.

Вибке несколько секунд смотрела в чашку перед собой. Когда она снова подняла глаза, в них читалась решимость.

— Есть человек, к которому ты могла бы обратиться.

— Кто?

Вибке замялась. Опустила взгляд — и было видно, что она взвешивает каждое слово, прежде чем решиться.

— У меня есть один друг. Абсолютно надёжный человек. Он очень хорошо разбирается в подобных вещах.

— В каких вещах?

— Ну, в странных переживаниях, которым нет рационального объяснения. И ещё…

— Эзотерик? — В голосе Евы прозвучал холод.

— Нет, Ева. — Вибке посмотрела на неё прямо. — Буркхард Ляйенберг — не эзотерик. Он психиатр.

Тишина растянулась между ними, как натянутая струна.

Потом Ева встала.

— Прости, но у меня ещё много дел.

— Ева, пожалуйста. — Вибке тоже поднялась, шагнула к ней. — Я хочу только помочь. Я правда думаю, что разговор с…

— Нет, — оборвала её Ева — коротко, без объяснений.

Вибке помолчала. Потом кивнула — тихо, без обиды — и ещё раз положила руку ей на плечо. Сняла сумочку со спинки стула и вышла из кухни.

ГЛАВА 09.

— Мы знаем, что отец и мать мертвы, но, как я только что узнала от её мужа, есть сводная сестра в Мариенбурге. Ева Россбах, тридцать семь лет, владелица машиностроительного предприятия «Россбах» — и это отнюдь не маленькая фирма.

Ютта Райтхёфер бросила свои записи на стол перед Менкхоффом и опустилась на стул, стоявший наискосок от края столешницы. Менкхофф пробежал листок глазами и отложил его в сторону.

— А, так вот откуда богатство. Почему мы узнаём об этом только сейчас?

Райтхёфер пожала плечами.

— Муж говорит, они много лет не общались. Он даже не знаком с ней лично — потому и не подумал сразу.

— Знаешь почему?

— Я же только что сказала, он её не…

— Да ладно, Ютта. Я имею в виду — почему у неё нет связи со сводной сестрой. Споры из-за наследства?

— Понятия не имею, но вряд ли: отец умер всего два года назад.

Менкхофф поднялся.

— А кто-нибудь уже занялся поиском — сект или других организаций, которые хоронят людей заживо?

— Да, двое молодых коллег работают по этой линии.

— Хорошо. Тогда давай разберёмся с этой ссорой между сёстрами. Навестим фрау Россбах прямо на рабочем месте.

— Позвонить заранее?

— Нет. Поехали.

Четверть часа спустя Ютта Райтхёфер вела машину сквозь плотный кёльнский трафик. На светофоре она покосилась на напарника.

— Как ты вообще?

Он приподнял бровь.

— Что за вопрос?

— Разве необычно — спросить напарника, как у него дела?

— Ладно, у меня всё отлично. А у тебя?

— Ах, Бернд, ты же понимаешь, о чём я. Как ты ладишь с бывшей? Как с дочерью? Насколько тебя достаёт Ридель своей болтовнёй? Как ты — вообще?

Менкхофф глубоко вздохнул.

— Значит, хочешь сразу всё. Ладно. Ридель — идиот, мне плевать, что он думает. Главное — пусть нормально делает своё дело, хотя бы когда это касается моего расследования. Пока делает — пусть болтает сколько угодно. Не делает — получит по шапке. С Терезой у нас нормально. Мы оба давно поняли: связь никуда не денется — ребёнок общий, — и просто приспособились. Луизу я вижу реже, чем хотел бы, но она всегда так радуется, когда я её забираю и мы проводим два дня вместе.

Он помолчал. Когда продолжил, голос стал тише.

— Это единственные часы, когда я по-настоящему счастлив.

Он взглянул на Ютту.

— А ты? Когда ты бываешь счастлива?

— Я? — Она бросила на него быстрый удивлённый взгляд. — С чего вдруг? У меня всё отлично.

— Уверена? Ты никогда не была замужем, нет парня — по крайней мере, насколько я знаю, — ты живёшь только работой. Ты правда счастлива?

— Чтобы быть счастливой, не обязательно иметь мужчину, Бернд. Всё у меня хорошо, договорились?

Он немного посмотрел на неё и кивнул.

— Договорились.

Несколько секунд она напряжённо смотрела на дорогу, потом медленно выдохнула.

— Просто не сложилось, Бернд. Я была помолвлена — но до свадьбы не дошло. Наверное, так даже лучше. Мы были вместе десять лет, и это было прекрасное время. Думаю, лучшее в моей жизни — если не считать детства. Всё складывалось идеально. Настолько идеально, что уже лет через пять-шесть я твёрдо знала: если он спросит — скажу «да». Когда через десять лет он всё-таки не спросил, я спросила сама.

— И этот болван ответил «нет»?

Она покачала головой.

— Нет. Сначала помолчал, подумал — а потом сказал «да». И вот это стало нашей проблемой. Вернее, сначала его проблемой — а потом и нашей общей.

— Не понимаю.

— Вот и я не понимала. С того дня он стал другим человеком. В одночасье перестал быть внимательным, перестал быть нежным — перестал вообще быть тем, кого я знала.

— Испугался?

— Не думаю. Скорее — расслабился. Окончательно и бесповоротно. Вёл себя так, будто мы уже двадцать лет женаты. Понимаешь?

— Да. Думаю, да. Тогда радуйся, что это началось до свадьбы, а не после.

— Я и радуюсь. — Она помолчала. — И знаешь что? Я не хочу больше через такое проходить. Ни до свадьбы, ни — тем более — после.

— Хм. — Менкхофф смотрел прямо перед собой. — Но это же скорее исключение, Ютта. Ты не можешь наказывать всех мужчин за одного идиота. Брак бывает и прекрасным.

Она бросила на него короткий взгляд — на этот раз почти жалостливый.

— Это говорит мужчина, который сейчас в разводе.

— Да-да, но…

— Можем мы поговорить об этом в другой раз?

Менкхофф примирительно кивнул.

— Как хочешь.

Минут через двадцать они въехали на парковку машиностроительного предприятия «Россбах» в Марсдорфе. Райтхёфер заглушила двигатель и окинула взглядом открывшийся пейзаж.

— Ты был прав. Маленькой эту фирму точно не назовёшь.

Менкхофф обвёл взглядом два просторных производственных цеха, соединённых переходом из стекла и стали длиной метров десять. Весь периметр комплекса был обнесён забором высотой около двух с половиной метров — поверх которого тянулась спираль колючей проволоки.

Они направились к небольшой будке привратника. За мутноватым стеклом сидел пожилой мужчина с венцом седых волос над залысиной и читал газету. На кончике носа у него держались безоправные очки для чтения, поверх которых он теперь воззрился на посетителей.

— Добрый день. Бернд Менкхофф, криминальная полиция Кёльна. Мы хотели бы встретиться с фрау Россбах.

Привратник неспешно и основательно оглядел сначала Ютту Райтхёфер, потом Менкхоффа.

— Можно взглянуть на ваши удостоверения?

Голос его, пробиваясь через несколько отверстий в стекле, звучал глухо, словно человек говорил из-за плотной ткани. Менкхофф вытащил жетон из заднего кармана и прижал к стеклу. Мужчина чуть подался вперёд, поправил очки и откинулся назад.

— Там же нет имени. Удостоверения, пожалуйста.

Менкхофф быстро переглянулся с Райтхёфер, полез во внутренний карман пиджака, извлёк служебное удостоверение и прижал к стеклу. Привратник тщательно изучил его, затем кивнул подбородком в сторону Ютты.