Сейчас Боренс сидел бок о бок с Риделем и что-то горячо ему нашёптывал.

Менкхофф вспомнил свой первый день в Кёльне. После того как он познакомился почти со всеми и выслушал положенные приветственные слова, он оказался лицом к лицу с Риделем. Тот уставился на него тёмными, непроницаемыми глазами и произнёс:

— Мы тут уже кое-что о вас слышали, Менкхофф. И пусть коллеги улыбаются вам приветливо — я говорю то, что думаю. Нам не нравится, когда в команде появляется человек, который подделывает улики и полагает, что ему всё дозволено, раз он супер-сыщик. Что бы вас ни занесло именно в Кёльн — знайте: здесь всё иначе.

Тогда Менкхофф подавил в себе желание сказать этому типу всё, что о нём думает, — и промолчал в ответ на хамство. Он вспомнил долгие часы с доктором Винкельманом — полицейским психологом из Аахена, который диагностировал у него холерический темперамент и предрёк целый ворох неприятностей, если тот не возьмёт себя в руки. Неприятностей тогда и без того хватало с лихвой.

Поэтому Менкхофф просто кивнул и отвернулся — разбирать стол. Когда злость осела, он даже почувствовал что-то вроде гордости за себя. Со временем они с Риделем научились сосуществовать — или, по меньшей мере, вынужденно взаимодействовать, хотя ни о какой дружбе речи быть не могло. Но теперь возникала новая ситуация, и Менкхофф с холодным любопытством ждал, как Ридель отреагирует на то, что вот-вот объявит шеф.

Брозиус вошёл стремительно, миновал ряды стульев и бросил принесённые бумаги на стол. Тихий гул голосов оборвался. Коллега с ноутбуком вполголоса сказал что-то, кивнув на проектор, и сел рядом с Юттой Райтхёфер.

— Все в сборе? — Брозиус быстро обвёл взглядом ряды. — Похоже, да. Тогда начнём.

Одним щелчком мыши он вывел на стену огромную фотографию. Снимок был сделан на месте обнаружения: изуродованное тело в раскрытом деревянном ящике, стоявшем на земле рядом с ямой, из которой его только что извлекли. Несколько секунд в комнате стояла абсолютная тишина.

— Инге Глёкнер, тридцать пять лет, весьма состоятельная, проживала с мужем в Ханвальде. Три дня назад вечером она ужинала с подругой и попрощалась с ней около половины двенадцатого. Когда муж проснулся позавчера утром, постель рядом оказалась пустой. После череды звонков он во второй половине дня заявил о её исчезновении. Поскольку не было ни оснований подозревать самоубийство, ни признаков преступления, ни медицинских показаний, коллеги приступили к проверке только вчера. Стандартная процедура. Но в данном случае уже сегодня утром выяснилось, что это была ошибка. — Он выдержал паузу и коротко кивнул в сторону Менкхоффа. — Коллега Менкхофф возглавит это дело и с настоящего момента принимает руководство на себя.

Комната немедленно наполнилась гулом. Менкхофф заставил себя не смотреть в сторону Риделя и Боренса. Он ещё не успел полностью подняться со стула, когда услышал голос Риделя:

— Послушай, Герд, я, конечно, не хочу вмешиваться в твои решения, но ты уверен…

— Тогда и не вмешивайся. — Брозиус отрезал это коротко и твёрдо, как захлопывают дверь. — Бернд ведёт это дело, и предмета для дискуссии нет. У него не только наибольший опыт, но и весьма впечатляющий процент раскрываемости. Я рассчитываю на полную поддержку от каждого из вас.

Ридель что-то пробормотал себе под нос, но Менкхофф, уже стоявший рядом с Брозиусом, слов не разобрал. Он выждал несколько секунд. Глубоко вдохнул.

— Хорошо. Посмотрим, что у нас есть на данный момент. Все имеющиеся данные указывают на то, что женщину погребли заживо и она скончалась от асфиксии. Время смерти…

— Простите, а как ещё она могла умереть, если её погребли заживо? Самоубийство, быть может? — Ридель скрестил руки на груди и смотрел на Менкхоффа с каменным бесстрастием.

Почти не удивительно. Менкхофф ожидал чего-то подобного — но не в настолько грубой форме. Ридель был далеко не глуп и должен был понимать, насколько нелепо выглядит этот выпад и насколько удобный повод для ответа он тем самым предоставляет. Значит, его действительно задело. Сильно задело.

— О профессиональном содержании твоего замечания распространяться здесь не стану, — произнёс Менкхофф ровно. — Но буду признателен, если ты меня не будешь перебивать — даже если факты по делу тебя утомляют. Если не возражаешь, я продолжу излагать информацию для тех коллег, кому небезразлично как можно скорее раскрыть это убийство. Надеюсь, тебя тоже можно к ним причислить?

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Менкхофф ощущал, как все взгляды в комнате — и прежде всего взгляд шефа — прикованы к ним двоим. Он твёрдо решил не позволить Риделю перехватить инициативу и при этом держаться настолько сдержанно, чтобы никто не мог упрекнуть его в вспыльчивости. Брозиус, невзирая на тёмные страницы его личного дела, доверил ему это дело — и сейчас нужно было доказать, что доверие не напрасно.

Ридель широким жестом махнул рукой: продолжай — и Менкхоффу почудилось, что на его непроницаемом лице на долю секунды мелькнула кривая усмешка.

— Итак, ещё раз. Следы на теле — особенно на пальцах — однозначно свидетельствуют о том, что женщина была жива, когда её поместили в ящик и закопали. Как вероятно подтвердит вскрытие, она задохнулась в мучениях, прежде успев содрать кожу с кончиков пальцев о крышку в попытках выбраться. Характерный способ связывания рук, заклеенные глаза и рот… — Он сделал паузу, давая присутствующим осмыслить услышанное. — Всё это может указывать на ритуальный характер убийства. Поэтому первоочередная задача — выяснить, известна ли какая-нибудь группа, практикующая подобное. Не исключено, что жертва сама принадлежала к какой-то секте или схожей структуре.

Менкхофф сообщил также о предполагаемом времени смерти — по предварительной оценке судебного медика, скорее всего, в ночь исчезновения — и коротко изложил результаты допроса мужа. Тот крепко спал и обнаружил пропажу жены лишь утром.

Наконец Менкхофф выключил проектор и закрыл ноутбук.

— Жестокость, с которой действовал преступник — или преступники, — неизбежно вызовет колоссальный медийный ажиотаж. Думаю, в этом мы все единодушны. С этого момента мы под лупой общественного внимания и бульварной прессы, и цена ошибки слишком высока. Жду от каждого полной отдачи. Спасибо, на сегодня всё.

— Тогда остаётся надеяться, что пресса не примется откапывать старые скелеты, правда, Бернд? — бросил Ридель, поднимаясь со стула.

ГЛАВА 06.

Он открыл глаза и, как всегда, проснулся мгновенно — точно кто-то щёлкнул выключателем. Быстрый взгляд на часы: немногим больше четырёх ночи. Разум не медлил ни секунды — тут же принялся выдавать образы: мрачные картины, причудливые конструкции, свидетельства бездонной ненависти, пронизывавшей всё его существо подобно раскалённой лаве, которой тесно в жерле вулкана.

Он рывком поднялся, яростными, лихорадочными движениями стянул с себя футболку и трусы. Ничего не должно касаться кожи. Это неправильно. Руки грубо заскользили по телу, на мгновение задерживаясь то тут, то там, продолжая своё движение по этой грязной плоти, которую он так ненавидел.

Ему было жарко, но тело начало дрожать. Он опустил руки и просто стоял, перенося вибрирующие спазмы, судорогами проходившие сквозь мышцы. Потом отпустило. Он успокоился. Прислушался к собственному дыханию.

Снова возникло её лицо. Собачья паника в глазах.

«Тот, кто боится, не способен встретиться с жизнью лицом к лицу», — сказал он ей тогда, но она не поняла. Он дал ещё одну подсказку:

«Страх превращает людей в грязных, мелких лжецов».

Но она по-прежнему смотрела на него безумным взглядом, паника дрожала в расширенных зрачках. Он снова услышал её крики — и увидел свою руку, надвигающуюся на её лицо, превращающую крики в булькающий стон, который он загнал ей обратно в глотку. Она была труслива и даже не осознавала этого — он чувствовал это с полной ясностью. Слишком глупа, чтобы понять.

«Наказание — горько-сладкая сестра познания», — произнёс он тогда, давая ещё одну подсказку. — «Оно необходимо. Это единственный верный способ уберечь общество от разложения».

Потом он запер её. И знал, что поступил правильно. Поняла ли она наконец?

Он ещё долго стоял неподвижно в темноте, вслушиваясь в голос, который вдруг снова зазвучал у него в голове.

Голос рассказывал ему о невообразимо страшных вещах.

ГЛАВА 07.

Глядя на своё отражение в зеркале, Ева ощущала, будто смотрит в лицо чужой женщине. Облегчение от того, что кошмар не повторился, было почти сразу поглощено ужасом от собственного вида. Глаза словно не желали открываться до конца — смотрели тускло из глубоких, тёмных впадин. Кожа казалась бледной и дряблой, а когда она провела кончиками пальцев по щекам, то заметила, что пальцы дрожат.

Ева и прежде нередко просыпалась совершенно разбитой, проспав восемь, а то и девять часов. Но такого опустошения — и такого изможденного отражения — она не помнила давно.

Она разделась и встала под душ. Выкрутила кран на самую горячую воду, какую только могла вытерпеть. Жжение на коже было почти приятным — словно тело нехотя, по принуждению возвращалось к жизни.

Переодевшись и высушив короткие каштановые волосы, она сварила третью за утро чашку кофе и поставила её на кухонный стол. Потом вышла в прихожую — достать газету из почтового ящика — и по дороге задумалась: не позвонить ли Вибке?

Было без нескольких минут восемь. В это время Вибке обычно уже мчалась куда-то по делам. Она работала риелтором, и первые просмотры, как правило, назначала спозаранку.

Не так уж много людей Ева могла выносить рядом с собой. Она избегала компаний и вечеринок и вела крайне замкнутую жизнь. Вибке была единственной, кого она называла подругой, — хотя виделись они лишь от случая к случаю. Познакомились они всего два года назад на конном дворе, но уже с первой минуты Ева почему-то почувствовала: этой светловолосой женщине с открытой улыбкой можно доверять. В голубых глазах Вибке жила какая-то трудно объяснимая теплота — не наигранная, не поверхностная, а настоящая.

Вибке тоже знала о ней далеко не всё. И всё же Ева рассказала ей больше, чем кому-либо другому. Довольно рано она призналась подруге в своей забывчивости: иногда она просто не могла вспомнить, зачем куда-то пошла или как туда добралась. Или собиралась что-то сделать, а потом обнаруживала, что так и не сделала, — причём без малейшего представления о причине. Возможно, это был своего рода тест — в тайном расчёте, что новая знакомая быстро от неё отвернётся. Но Вибке, напротив, расспросила подробнее и заверила, что не считает её ни сумасшедшей, ни лгуньей. Конечно, она посоветовала обратиться к врачу — но когда Ева ясно дала понять, что это исключено, Вибке приняла её позицию без лишних слов.

Вибке можно было рассказать и про этот сон, и про странные травмы — не опасаясь, что та немедленно потащит её к психиатру. Да, поговорить с ней — это было бы хорошо. Может, у неё найдётся какое-то объяснение? Может, существует нечто настолько очевидное, что самой Еве просто не приходит в голову?

Вернувшись на кухню, она положила всё ещё сложенную газету на стол и принялась искать один из мобильных телефонов, вечно разбросанных по всей квартире. Один обнаружился на полке рядом с холодильником. Она дозвонилась до подруги: та как раз ехала на первый утренний просмотр, который должен был занять около получаса. После этого, объяснила Вибке, у неё будет полтора свободных часа до следующего показа — вполне достаточно, чтобы заскочить к Еве в Мариенбург на кофе.

Когда Ева положила трубку, внутри что-то слегка отпустило. Конечно, Вибке вряд ли найдёт настоящее объяснение. Но уже сама возможность рассказать — не оставаться один на один с этим странным, пугающим переживанием — давала надежду, что потом будет легче.

Она опустилась на стул, сделала глоток уже почти остывшего кофе и развернула газету. Заголовок ударил в глаза огромными чёрными буквами, и всё облегчение схлынуло в одно мгновение.

ЖУТКАЯ НАХОДКА: ЖЕНЩИНУ ПОХОРОНИЛИ ЗАЖИВО

А ниже, чуть мельче:

Полиция получила анонимную наводку на могилу в Грембергском лесу.

Женщина? Погребена заживо? Именно после того, как приснился этот сон?

Но хуже заголовка было другое: кто-то жирно подчеркнул буквы красным фломастером — не один раз, а несколько, с нажимом, — а на полях рядом корявым почерком нацарапал:

Проснись наконец!

Словно сама по себе, свободная рука Евы медленно поднялась и легла на рот. Взгляд прилип к трём написанным от руки словам. Кто мог сделать это? Кто вообще мог написать это в её газете? Проснуться — от чего? От сна? Погребена заживо… ведь именно это она видела в кошмаре. Но откуда кому-то знать? И почему этот сон приснился ей именно тогда, когда кто-то действительно… А что, если это и вовсе был не сон?

— О Боже мой, — прошептала она в ладонь.

Потом резко встала и зашагала по кухне — взад-вперёд, взад-вперёд. Она поймала себя на том, что непрерывно трёт руки, то сплетает, то расплетает пальцы, словно пытается распутать невидимый узел.

Может, у неё есть какие-то способности — ясновидение? Нет, это бред… Хотя сон казался таким реальным. Может, она впала в транс — как медиум — и пережила то, что вскоре произошло с этой женщиной?

Она сделала три стремительных шага к столу, опустилась на стул и придвинула газету поближе.

— О господи, о господи…

В третьей строке она наткнулась на имя погибшей.

Уставившись на два слова, она ощутила, как сердце на долю секунды просто остановилось.

Давно поблёкшие воспоминания начали всплывать на поверхность — перемешиваясь в тревожном хаосе с образами гроба из сна, с лицами, которых она не видела уже очень давно.

Наконец Ева смогла оторвать взгляд от имени. Она подняла голову и уставилась в пастельно-жёлтую стену кухни. Это имя. Как такое вообще возможно. Именно она.