Фонарь он небрежно бросил на пыльную полку и жестом дал Райтхёфер понять, что пойдёт первым. Поднял пистолет, глубоко вдохнул и сделал два-три широких шага вперёд, стремительными движениями проверяя пространство во всех направлениях.

Кто бы ни стоял за этим чудовищным делом — его здесь явно не было.

— Давай вскроем эту штуку, — сказал он и быстрым шагом направился к гробу.

Райтхёфер пошла следом.

— Ты когда-нибудь открывал гроб?

— Нет. Но не так уж это, наверное, и сложно.

Как выяснилось — ещё как сложно. Как бы они ни старались, крышка не поддавалась. После нескольких тщетных попыток Менкхофф огляделся в поисках инструмента. Не обнаружив ничего подходящего, он вернулся в предыдущее подвальное помещение и торопливо обшарил стеллажи лучом фонаря. Среди подгнивших и проржавевших инструментов наконец нашлась большая отвёртка и молоток.

Вооружившись ими, он вернулся, наклонился и нащупал примерно посередине гроба место, где крышка прилегала к корпусу. Приставил отвёртку к щели и несколькими сильными ударами вогнал её внутрь. Затем выпрямился и резким рывком потянул рукоятку вверх.

Райтхёфер стояла рядом с оружием наготове — ствол направлен на гроб.

С хрустящим скрежетом что-то разошлось. Крышка отделилась, приподнялась на несколько сантиметров — и с грохотом захлопнулась обратно, когда стержень отвёртки выскользнул из щели. Менкхофф уронил её на пол, не глядя. Бросил ещё один взгляд на Райтхёфер и подвёл руки под край крышку.

Но прежде чем он успел ухватиться, крышка с оглушительным грохотом распахнулась. Из гроба метнулась тень с безумным воплем, и скрюченная в когтистую лапу рука взлетела вверх, целя ему в лицо.

Менкхофф вскрикнул от неожиданности и в самый последний миг успел отшатнуться. Адреналин хлынул по жилам. Он пытался осмыслить происходящее, пока крик наконец затихал.

Райтхёфер рядом с ним по-прежнему держала оружие на изготовку, но оказалась достаточно хладнокровна, чтобы не нажать на спуск.

Перед ними — выпрямившись в гробу, сидела Ева Россбах.

Она была обнажена и выглядела ужасающе. Спутанные волосы. Правое плечо — иссиня-багровое — неестественно обвисло. Но хуже всего были глаза: распахнутые так широко, что белки виднелись вокруг зрачков целиком.

— Нет, не надо, Мануэль, нет, пожалуйста, — забормотала она, раскачиваясь вперёд-назад.

— О нет… — вырвалось у Райтхёфер.

И в тот же миг Менкхофф увидел то, что она имела в виду. В гробу, под Евой Россбах, лежала ещё одна женщина. И было совершенно очевидно, что она мертва.

Она была заперта в этом тесном гробу вместе с трупом.

Менкхоффу пришлось бороться с приступом тошноты, сводившей желудок.

— Господи, кто способен на такое?! — выдавил он и снова посмотрел на Еву Россбах.

Женщина была полностью апатична. Казалось, она больше не воспринимает ничего вокруг.

— Помоги мне, нам нужно её вытащить, — обратился он к Райтхёфер.

Осторожно он подошёл вплотную к Еве Россбах и заговорил спокойным, ровным голосом:

— Не бойтесь, госпожа Россбах. Я не причиню вам вреда. Всё будет хорошо. Вы теперь в безопасности.

Медленно он обхватил её за талию, стараясь не задеть и не потревожить жутко выглядевшее правое плечо.

— Возьми её за ноги, пожалуйста.

Он подождал, пока Райтхёфер убрала оружие и просунула руку между обнажёнными ногами Евы Россбах и ногами мёртвой женщины под ней. Кивнул — и они одновременно подняли.

Ева Россбах застонала, но лицо её осталось неподвижным, словно маска. С немалым усилием они всё же справились и осторожно опустили женщину на каменный пол.

И в тот момент, когда Менкхофф уже собирался выпрямиться, он краем глаза уловил стремительное движение. Короткая возня — и с поистине невероятной быстротой Ева Россбах вскочила на ноги.

В руке она сжимала табельное оружие Райтхёфер. И целилась в них обоих.

— Браво, браво, — произнесла она.

Менкхофф не поверил своим ушам. Это был не голос Евы Россбах. Более того — это вообще не был женский голос. Чуть высоковатый, но безошибочно мужской. И не только голос казался чужим — вся осанка, откровенно дьявольское выражение лица… Всё это не имело ни малейшего отношения к Еве Россбах.

— Кто бы мог подумать, что полиция отыщет мою тайную комнату. Не двигаться — иначе придётся вас наказать. Ваше оружие, господин полицейский. Ко мне. По полу.

— Кто вы? Бритта? — хрипло произнёс Менкхофф, опуская пистолет на пол и толкая его к Еве.

В ответ раздался злобный смех.

— Бритта? Нет. Бритта отныне навечно заперта в своей норе. А в норе по соседству сидит маленькая глупая дрянь Ева. Она сошла с ума, но так и было нужно — это справедливая кара.

Она подобрала оружие — не без труда: правая рука, очевидно, слушалась плохо.

— В норе? В какой норе? — спросил Менкхофф.

Лицо исказилось ещё сильнее, превратившись в жуткую гримасу.

— Заперты. В темнице внутри моего тела.

— Но кто вы? — спросила Райтхёфер. — Мануэль?

— Мануэль? Как ты наивна. Мануэль мёртв. Убит собственной матерью, ночью закопан в саду. Я знаю — я видел это.

— Кто вы тогда, чёрт возьми?!

Менкхофф попытался вложить в голос властность, но сам чувствовал, как жалко это прозвучало.

— Я тот, кого мучили вместо маленькой глупой гусыни, пока она уютно пряталась. Но теперь с этим покончено — раз и навсегда. Она потеряла рассудок. Она слаба. Теперь я — хозяин этого тела. Я один.

— Пожалуйста, опустите оружие, — сказала Райтхёфер подчёркнуто спокойным голосом. — Вам нужна помощь, и вы её получите.

— Помощь? Мне? Маленькая дрянь, это тебе нужна помощь — очищающая кара. И я тот, кто её дарует. Смотри.

Без малейшего колебания Ева Россбах навела оружие на Райтхёфер и спустила курок.

Менкхофф закричал. Райтхёфер молча осела на пол. Он рванулся к женщине, но ствол мгновенно уставился ему в грудь. Менкхофф трясся от клокочущей ярости.

— Ну-ну, полегче. Ты хочешь знать, кто я, господин полицейский? Изволь — узнаешь. Видишь дверь за моей спиной? Это потайной ход, который приказал построить наш трусливый отец. Он идёт под землёй и выходит через скрытый люк на луг, который принадлежит мне. Я часто им пользовался. В подземном ходе есть маленькая каморка. Там ты найдёшь мои мемуары.

Голос зазвучал торжественно, почти экстатично.

— Это великий труд. Прочти его. Прочтите все. Он должен быть опубликован — как свидетельство очищающей боли, породившей всё превосходящий разум. Разум, который наконец обрёл власть над своим телом. Ах да — ключ от двери за мной я на всякий случай выбросил, после того как эта Бритта сегодня вечером всё-таки ухитрилась застать меня врасплох, пока я гулял снаружи. Но я вовремя забрал своё тело обратно. А теперь я уйду. Потому что я свободен.

Ева Россбах — или кто бы это ни был — отвернулась и двинулась спиной вперёд к проходу в подвальное помещение.

Менкхофф смотрел ей вслед.

В тот момент, когда она уже переступала порог, из темноты возникла тень. Раздался глухой хлёсткий звук — и она рухнула, как подкошенная, распластавшись на полу без движения.

Только теперь Менкхофф увидел Удо Риделя. Тот стоял в дверном проёме, глядя на бесчувственную Еву Россбах, и потирал правую руку.

В следующее мгновение Менкхофф был уже рядом с Райтхёфер. Она дышала. Пыталась открыть глаза. Пуля попала ей в плечо, и Менкхофф надеялся, что крупные сосуды не задеты.

Она посмотрела на него, застонала и прошептала:

— Где она?

— Удо вырубил всё превосходящий разум, — ответил Менкхофф, с облегчением услышав, что она может говорить.

Тень улыбки скользнула по её лицу. А потом она снова потеряла сознание.

ГЛАВА 57.

Брозиус посмотрел на Менкхоффа и покачал головой.

— Выглядишь ты ужасно, Бернд. Впрочем, после такой ночи — немудрено. Ты ведь так и не спал, верно?

— Ты шутишь? Я до последней минуты сидел в больнице и ждал, пока вытащат эту чёртову пулю из плеча Ютты.

— Но с ней всё в порядке?

— Да, насколько вообще можно говорить «в порядке» в такой ситуации. Через пару недель, скорее всего, придёт в норму.

Брозиус кивнул на книгу в кожаном переплёте, лежавшую перед Менкхоффом.

— А это? Ты уже заглядывал туда?

Менкхофф кивнул.

— О да. У меня была на это целая ночь. И могу сказать — это самое чудовищное, что я когда-либо читал.

— Это проясняет все оставшиеся вопросы?

— В определённом смысле — да. Сегодня утром, когда Ютту уже вывезли из операционной, я выпил кофе у доктора Ляйенберга — в его палате. Мы обо всём поговорили, и он многое мне объяснил.

— Ну давай, я слушаю.

Менкхофф откинулся на спинку стула.

— Ева Россбах в детстве подвергалась чудовищному физическому и сексуальному насилию со стороны мачехи — так же, как и её брат Мануэль. Если хотя бы половина того, что описано в этой книге, — правда, то эта женщина не была человеком. Потому что человеческое существо попросту не способно на такое.

Так вот, Еве было около четырёх лет, когда её личность впервые раскололась. Детский разум больше не мог выдерживать происходящее. Так появилась Бритта — своего рода личность-жертва. Она выходила на первый план каждый раз, когда Еву насиловали. Мачеха или чужие мужчины.

— А что отец? — спросил Брозиус.

— Он не имел к этому отношения, но наверняка хотя бы что-то подозревал. Скорее всего, просто не хотел верить и отводил глаза.

— Господи. А что именно значит «выходить на первый план»?

— Это значит, что личность Евы, её сознание отступало вглубь, а Бритта брала контроль над телом. Ева в эти моменты не ведала абсолютно ничего о том, что происходило с её телом. Когда всё заканчивалось, Бритта снова отступала, Ева — как первичная личность — возвращалась и, скажем, удивлялась тому, что сидит совсем в другой комнате, чем минуту назад.

Брозиус недоверчиво покачал головой.

— Невероятно.

— Да, именно так. Но издевательства становились всё страшнее, и даже Бритта уже не могла в одиночку всё это выносить. Произошло ещё одно расщепление. Так возникла мужская личность — та самая, с которой мы столкнулись в подвале виллы Россбахов.

Я и раньше знал о существовании множественных личностей, но о том, что они могут иметь разный пол, — для меня это тоже стало открытием.

У этой мужской личности нет имени — по крайней мере, нигде оно не встречается. Он отвечал за боль, которую даже Бритта уже не в силах была терпеть.

Когда мачехе Евы не хватало обычных побоев, она тащила Еву в подвал, чтобы изнасиловать. К тому моменту Бритта уже давно брала управление на себя. Но если после изнасилования истязания не прекращались — на первый план выходил Он.

Потому что дальше начинался паник-рум. И тогда всё становилось совсем чудовищным.

У мачехи Евы в этой комнате стоял деревянный ящик — едва достаточно большой, чтобы четырёхлетний ребёнок мог в нём поместиться, скорчившись. Ящику всегда предшествовали жесточайшие истязания.

Затем мачеха заклеивала Еве рот и глаза скотчем — «чтобы ребёнок мог молча заглянуть внутрь себя», как она выражалась, — и запирала падчерицу в ящике. Иногда на целые дни.

— Боже мой, бедный ребёнок, — Брозиус был явно потрясён.

Менкхофф кивнул.

— Да. Это просто за гранью понимания. Чудо, что ребёнок вообще выжил. И неудивительно, что подобные переживания приводят к тяжелейшим расщеплениям личности.

Насколько я могу судить, в системе Евы — так это называют — от тридцати до сорока личностей, хотя большинство из них практически никогда не проявляется.

Все они абсолютно различны — мимикой, жестами, манерой говорить. У них даже разные почерки, что мы и сами видели.

Некоторые знают друг о друге, другие — нет. Но та, которая не знает ровным счётом ничего, — это Ева.

Бритта и Он знают друг о друге, однако Бритта, например, не может видеть, что делает Он, — разве что Он сознательно это допускает. В остальном Ему удавалось успешно блокировать Бритту.

Как я уже сказал, всё это звучит совершенно безумно. И тем не менее Ева остаётся самой сильной — потому что она изначальная личность, так называемый хост.

— А эта Бритта?

— Бритта на четыре года младше Евы, поскольку отделилась, когда Еве было четыре. У неё, кстати, где-то в Кёльне есть собственная квартира — это надо ещё осмыслить!

Когда она брала управление, она надевала свой парик — один из которых, видимо, прятала в доме, — красилась и уходила. Но и Бритта, и Он могли перехватывать контроль лишь тогда, когда Ева была уставшей, рассеянной или… спала.

— Но чего этот «Он» в конечном счёте хотел? Зачем эти убийства и вся эта чудовищная постановка с гробом? И как… Он всё это устроил?

— Это довольно сложно, но в основе — Он добивался безраздельной власти над телом.

Доктор Ляйенберг объяснил мне так: Он знал, что может перехватить управление, только когда Ева чем-то ослаблена. Значит, нужно было ослабить её навсегда. А личность ослаблена навсегда, когда она лишается рассудка.

Он разработал поистине дьявольский план с гробом.

Раздобыл его и установил в паник-руме, вход в который Ева не могла знать, — ведь она никогда не была «на первом плане», когда мачеха тащила её туда.

Когда Ева засыпала или слабела, Он перехватывал управление, спускался в паник-рум и ложился в гроб. Гроб был устроен так, что открывался изнутри маленьким рычажком, спрятанным где-то под обшивкой. Ева, разумеется, об этом не знала.

Затем Он отступал. Ева автоматически возвращалась на первый план — и обнаруживала себя запертой в гробу. Она едва не теряла рассудок от ужаса.

Однажды Он зашёл ещё дальше: заклеил себе глаза и рот и связал себя. Это было в ту ночь, когда Он прокрался в гостевую комнату и усыпил доктора Ляйенберга.

Убийства Инге — с которой у Него были давние счёты — и другой молодой женщины были лишь средствами для достижения цели: ослабить Еву. А последняя ночь должна была стать грандиозным финалом — окончательным ударом по её истерзанному разуму. И это почти удалось.