Неважно.

Крышка первого ящика поддалась легко. Ей в лицо ударила волна невообразимого зловония — Ева с криком отшатнулась.

Плечо снова взорвалось рычащей болью.

Медленно, стараясь не дышать носом, она снова наклонилась и заглянула внутрь. Зрелище было омерзительным. Смрад исходил от остатков каких-то древних продуктов в картонных коробках, покрытых разросшейся плесенью. Кроме того, в ящике лежала оранжевая сумка с белым крестом — видимо, аптечка. Она тоже была почти целиком затянута плесенью.

Ева уронила крышку и повернулась ко второму ящику, стоявшему рядом. И поймала себя на том, что бросила взгляд в сторону — на гроб.

Она физически ощущала присутствие мёртвой женщины. Казалось, труп смотрит на неё сквозь стенки гроба.

Во втором ящике всё выглядело так же, как и в первом, — и пахло точно так же. Ева уже хотела с отвращением захлопнуть крышку, когда её взгляд упал на нечто, заставившее её оцепенеть от ужаса.

На полусгнившей картонной коробке лежала хорошо сохранившаяся фотография её мачехи.

ГЛАВА 53.

Менкхофф сидел вместе с Райтхёфер в кабинете своего начальника.

— Я не знаю, что и думать обо всей этой истории, — произнёс он, переводя взгляд с коллеги на Брозиуса. — Этот человек производит на меня впечатление абсолютно искреннего, но… Возможно, просто существует некая женщина, очень похожая на Еву Россбах.

— Что по-прежнему не снимает вопроса о том, кто ударил его по голове, когда он встретил предполагаемую госпожу Россбах на автобусной остановке, — заметил Брозиус. — И зачем этот некто это сделал.

— Может, эта Бритта — проститутка, и её сутенёру не понравилось, что наш господин Шмидт клеится к ней бесплатно.

— А что, если он прав? — вмешалась Райтхёфер.

Менкхофф бросил на неё непонимающий взгляд.

— В смысле? Что ты имеешь в виду?

— Ну, что это действительно была Ева Россбах, выдававшая себя за Бритту.

На Менкхоффа её слова подействовали так, словно коллега упрямо отстаивала заведомо абсурдную идею.

— Ты думаешь, Ева Россбах ведёт двойную жизнь? Господи, Ютта, ну подумай сама… Ладно, чёрт с ним. Давай проиграем этот вариант.

Он откинулся на спинку стула и начал загибать пальцы.

— Итак, имеем баснословно богатую госпожу Россбах, которая слегка… скажем так, странноватая. Она не устраивает вечеринок, не имеет никакого отношения к кёльнскому бомонду, её не встретишь ни в одном модном заведении — ничего. Можно сказать, она ведёт скучнейшую жизнь. И вот, поскольку жизнь её так скучна, она натягивает рыжий парик, надевает дешёвые шмотки, вульгарно красится и бросается в гущу жизни под именем Бритта? Ах да, при этом она ещё и голос меняет, и говорит совсем не так, как Ева Россбах. Ты в это серьёзно веришь? Прости, но если дело обстоит именно так, я могу смело выбросить своё знание людей на помойку.

Райтхёфер терпеливо выслушала его, не сделав ни единой попытки перебить. Потом посмотрела на него с вопросительным спокойствием.

— Закончил?

— Да, закончил.

— Нет, я не в это верю.

Менкхофф озадаченно обернулся к Брозиусу, который лишь пожал плечами — мол, он тоже не понимает, к чему она клонит.

— Тогда во что же?

— А что, если сама Ева Россбах ничего не знает о Бритте?

Менкхофф поначалу не уловил её мысль, но постепенно до него стало доходить.

— Ты полагаешь, у неё расщепление личности?

— Да, я считаю это возможным. Я не слишком хорошо разбираюсь в этой области, но знаю, что подобное возникает, когда детей жестоко истязают. Своего рода механизм самозащиты.

Телефон Брозиуса зазвонил. Он снял трубку, коротко выслушал, сказал:

— Понял, спасибо, — и положил трубку.

— Словно услышав про наши догадки: доктор Ляйенберг пришёл в себя. Он в состоянии говорить.

Менкхофф вскочил на ноги.

— Ну наконец-то хоть одна хорошая новость. Поехали.

На дорогу от Вальтер-Паули-Ринг до университетской клиники на Керпенерштрассе с включённой мигалкой ушло неполных пятнадцать минут. Ещё через десять минут они вошли в палату реанимационного отделения.

Ляйенберг был подключён к нескольким капельницам. Его голова, подобно чалме, была обмотана толстым слоем бинтов. Кожа лица казалась такой же белой, как простыня, — тонкая, почти прозрачная.

Менкхофф и Райтхёфер подошли к кровати. Менкхофф скользнул взглядом по приборам и мониторам.

— Выглядит устрашающе. Как вы себя чувствуете?

Голос Ляйенберга прозвучал на удивление твёрдо:

— Похоже, знакомство с Евой Россбах не слишком полезно для моего здоровья. Мне сказали, что её якобы похитили. Я в это не верю.

— Что вы имеете в виду? — спросил Менкхофф, хотя в тот же миг уже предчувствовал, что именно скажет психиатр.

— Я почти уверен, что обнаружил у госпожи Россбах явные признаки ДРИ. Точнее сказать — испытал их на собственной шкуре.

— Признаки чего?

— Диссоциативного расстройства идентичности. В теле госпожи Россбах существуют как минимум две личности. Одна из этих двух личностей и ударила меня. И я уверен, что это была не Ева.

— Что? Она вас… и что значит — это была не Ева Россбах, которая вас ударила? Она — и одновременно не она?

— Я понимаю, это сложно осмыслить, но в теле госпожи Россбах сосуществуют по меньшей мере две совершенно разные личности. Это как если бы два абсолютно непохожих друг на друга человека делили одно тело.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Этот феномен встречается довольно редко и возникает лишь в тех случаях, когда в раннем детстве имело место массированное физическое или сексуальное насилие — или и то, и другое. Это последний рубеж самозащиты. Душа таких детей ранена настолько глубоко, что они погибли бы, не произойди этого расщепления.

С момента расщепления вторая личность берёт на себя управление всякий раз, когда возникают определённые ключевые ситуации. Например, если в случае сексуального насилия появляются первые признаки надвигающегося изнасилования — первичная личность, так называемый хост, мгновенно отступает. А другая, личность-жертва, выходит на первый план, принимает управление на себя. Она перенесёт всё, что произойдёт, а хост ничего об этом не узнает. Когда всё заканчивается, личность-жертва вновь отступает, хост внезапно возвращается — и понятия не имеет, что случилось за это время.

— Эти две личности знают друг о друге? — спросила Райтхёфер.

— По-разному. Иногда они знакомы между собой, иногда лишь одна личность знает о существовании другой, а бывает и так, что обе не подозревают друг о друге.

— Всё это звучит крайне необычно, — сказал Менкхофф. — Вот что мне хотелось бы понять: откуда вы знаете, что вас ударила именно другая… личность внутри Евы Россбах?

— Было несколько недвусмысленных признаков, но самый главный вот какой: я при всём желании не могу вообразить, чтобы та Ева Россбах, которую я узнал, сказала мне — цитирую: «Пошёл в задницу, мозгоправ хренов».

— Она так сказала? Вы правы, я тоже не могу себе этого представить. Но что именно произошло сегодня днём в вашем кабинете?

Ляйенберг изменил положение тела и болезненно поморщился.

— Ева пришла ко мне на приём, потому что хотела поговорить о своём брате.

В этот момент дверь отворилась. В палату вошёл врач в сопровождении медсестры в мятно-зелёной форме. Увидев Менкхоффа и Райтхёфер, он замер.

— Добрый вечер. Могу я поинтересоваться, кто вы…

— Бернд Менкхофф, уголовная полиция Кёльна. Это моя коллега Ютта Райтхёфер. У нас есть несколько вопросов к господину Ляйенбергу.

Врач прошёл к изножью кровати и поднял взгляд на два монитора над изголовьем, по экранам которых бежали мерцающие линии.

— Будьте добры, покороче. У доктора Ляйенберга тяжёлая травма черепа.

— Разумеется, доктор.

Менкхофф выжидал, наблюдая, как врач манипулирует с капельницами и делает пометки на листке, закреплённом в планшете. Закончив, врач бросил взгляд в сторону Райтхёфер.

— Прошу вас, продолжайте.

Однако Райтхёфер покачала головой.

— Спасибо, мы подождём.

Вскоре врач и медсестра покинули палату. Ляйенберг заговорил вновь, без всякого понуждения.

— Убеждённость Евы в том, что её брат жив, не слишком меня удивила. Это вполне в её характере — не желать отпускать одного из немногих людей, которых она любила.

Такие люди, как Ева, нередко выстраивают собственную параллельную реальность, в которой жизнь прекраснее, а всё дурное, через что они прошли, попросту не существует. Если они занимаются этим достаточно долго, границы двух миров начинают размываться. И они уже не способны чётко различить, что есть реальность, а что — лишь мечта.

Он сделал паузу и продолжил.

— Итак, Ева рассказала мне о своём брате и о том, каким ужасным было его детство. У меня сразу возникло подозрение, что сама Ева могла быть жертвой жесточайшего насилия, однако она категорически это отрицала.

Она поведала мне, что, по её убеждению, накануне предполагаемой гибели Мануэля в результате несчастного случая она, будучи ребёнком, видела нечто, что убедило её — он не утонул. Но что именно это было, она вспомнить не могла.

Я предложил ей попробовать гипноз, поскольку видел в этом также шанс выяснить, подвергалась ли она насилию. Она согласилась. Для такого тревожного человека, как Ева, это уже само по себе свидетельствовало о том, насколько важно ей было вспомнить тот день.

Менкхофф глубоко вздохнул, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.

Он тянет время, а мы не знаем, где Ева.

Райтхёфер, видимо, уловила его состояние, потому что мягко прервала Ляйенберга:

— Доктор Ляйенберг, пожалуйста, не поймите неправильно, но время не ждёт. Мы до сих пор не знаем, где сейчас находится Ева Россбах. Не могли бы мы перейти непосредственно к тому моменту, когда на вас напали?

— Да, я как раз к этому подходил. Итак, я начал сеанс гипноза. И в тот самый момент, когда мне показалось, что она погрузилась в полудрёму, она вдруг открыла глаза и встала.

Он на мгновение прикрыл веки, словно заново переживая случившееся.

— Я заметил, что вся её осанка, все движения стали какими-то иными — не такими, как прежде. Я спросил, что происходит. Она посмотрела на меня — и произнесла тот самый любезный комплимент насчёт мозгоправа.

Затем подошла к моему письменному столу и замерла перед ним. Спиной ко мне. Голова опущена — словно она заснула стоя. Я окликнул её — никакой реакции. Она просто стояла, и плечи её мерно поднимались и опускались в такт дыханию.

Я поднялся и подошёл к ней. Ну а дальше всё произошло в одно мгновение — она резко развернулась, и наступила темнота.

— Она ударила вас стеклянной фигуркой, которая стояла на вашем столе, — пояснил Менкхофф. — Вам повезло, что вы остались живы.

— Да, я знаю.

— Скажите, как вы полагаете — возможно ли, что брат Евы действительно жив?

Ляйенберг помедлил.

— Тут мне придётся кое-что предварительно пояснить. Родители, которые истязают своих детей, со временем, как правило, делают это всё более жестоко. Им мерещится враждебность во всём, что делает ребёнок, и они отвечают на это ещё большим насилием. Исследования показывают, что некоторые из таких родителей испытывают агрессию, уже просто когда ребёнок находится в одной с ними комнате.

Нередко к истязаниям примешивается сексуальное возбуждение. Это подобно наркотику: со временем требуются всё большие дозы, чтобы достичь прежнего эффекта.

Когда наступает момент, за которым наращивать степень насилия уже невозможно, они либо убивают ребёнка, либо ищут иной путь выхода на следующую ступень. Один из таких путей — передача ребёнка чужим людям.

Он посмотрел на них обоих — прямо, не отводя глаз.

— Исходя из этого… да, вполне возможно, что брат Евы жив. Но если это так, то даже я, как психиатр, предпочёл бы не знать, через что ему пришлось пройти. Потому что не уверен, что смог бы вынести это знание.

— Благодарим вас за то, что попытались нам всё объяснить, — сказал Менкхофф. — Хотя признаюсь, что вся эта история с диссоциативным расстройством звучит для меня весьма… необычно.

Ляйенберг чуть приподнял забинтованную голову. Голос его стал ещё твёрже — почти стальным.

— Если Мануэль Россбах действительно жив, можете быть абсолютно уверены: такие понятия, как сострадание или чувство вины, для него столь же чужды, как уважение к чужой жизни или страх перед смертью. Он ни перед чем не остановится.

Пауза.

— И если это он похитил Еву Россбах — у неё практически нет шансов.

ГЛАВА 54.

Ева не отрываясь смотрела на фотографию — не в силах отвести взгляд от ненавистного лица.

На снимке мачеха выглядела так, словно была не способна обидеть и мухи. Казалось, она прямо-таки издевается над ней этим своим нарочитым невинным взглядом.

— Зачем ты это со мной делаешь? — произнесла Ева, обращаясь к фотографии, но имея в виду Мануэля. — Зачем ты меня так мучаешь? Это ведь она делала с тобой всё это, снова и снова. Я же всегда пыталась тебе помочь. Почему? Почему ты так поступаешь?

Она по-прежнему не могла оторваться, заворожённо глядя на снимок, а перед её внутренним взором всплывали картины детства.

В каждой из этих картин перед ней стояла мачеха. Рука сжата в кулак или занесена для удара с каким-нибудь предметом, лицо — каменное.

Но по непостижимой причине удар так и не обрушивался. Не мог обрушиться — потому что всякий раз, когда это происходило, Ева внезапно, в долю секунды, оказывалась где-то в другом месте: у себя в комнате или ещё где-то в доме. Словно её желание просто исчезнуть каждый раз исполнялось именно в нужный момент.

Часто после этого болело всё тело — наверное, от одного лишь страха, что её могут ударить.

Она помнила, как в детстве была твёрдо убеждена, что умеет колдовать — переноситься в безопасное место, едва запахнет опасностью. Когда повзрослела — перестала искать объяснение этому феномену. Главное ведь было в том, что она обладала способностью ускользать от того, что эта женщина раз за разом творила с её маленьким братом.