— Скоро буду.

Менкхофф убрал телефон и повернулся к Райтхёфер:

— Нам нужно ехать.

— Ева нашлась? — встрепенулась Вибке Пфайфер. — С ней всё в порядке?

— Нет, к сожалению, фрау Россбах пока не объявилась. Но, возможно, сейчас мы продвинемся дальше.

Он поднялся и коротко кивнул — сначала ей, затем Йоргу Вибкингу.

— Мы свяжемся с вами.

Не оборачиваясь, Менкхофф вышел из дома и нетерпеливо ждал снаружи, пока Ютта Райтхёфер не догнала его.

— Что случилось? — спросила она, пока они шли к машине.

Менкхофф хлопнул ладонью по крыше автомобиля.

— Давай, садись скорее. Расскажу по дороге. А сейчас — жми на газ.

До управления они добрались за двадцать пять минут. Едва оказавшись на своём этаже, Менкхофф буквально ринулся по коридору — и наткнулся на Удо Риделя, который загородил ему дорогу. Прежде чем тот успел раскрыть рот, Менкхофф поднял руку.

— Удо, я сейчас не в лучшем расположении духа, я спешу, и, главное, я абсолютно не готов выслушивать критику. Так что окажи нам обоим услугу — избавь меня от своего мнения обо мне, ладно?

Ридель не отступил.

— Нет уж. Дай мне сказать, что я хочу сказать, и хватит делать вид, будто ты всё знаешь наперёд.

Менкхофф шумно выдохнул.

— Ладно. Говори. Только быстро — я действительно тороплюсь.

Ридель бросил взгляд через плечо Менкхоффа на Райтхёфер, словно прикидывая, стоит ли говорить при ней. Но, по-видимому, решил, что это неважно.

— Хорошо. Шеф сказал мне, что в последние дни ты несколько раз сам настоял, чтобы я занялся вещами, которые были действительно важны для дела. Не знаю, зачем ты это сделал, и, возможно, это был расчёт, — но с недоверием пора заканчивать. Поэтому скажу прямо: я, похоже, в тебе ошибался. Приношу свои извинения. И… ты можешь на меня рассчитывать.

Его лицо в этот момент, казалось, побагровело ещё на несколько оттенков сильнее обычного. И хотя Менкхоффу всё это живо напомнило какую-нибудь мыльную оперу, он не мог не протянуть Риделю руку.

— Рад это слышать, Удо.

Они коротко пожали друг другу руки.

— Ну что ж, у нас ещё много дел, — сказал Менкхофф, взглянув на Райтхёфер.

Они двинулись дальше. Ютта Райтхёфер ухмылялась ему вслед, но он не удостоил её ни единым комментарием.

Войдя в кабинет Брозиуса, Менкхофф не стал тратить время на преамбулы и спросил в лоб:

— Где он?

— Сидит через стену, в допросной. Каждые две минуты спрашивает, нельзя ли ему выйти покурить.

— Ясно. Есть что-нибудь, что я должен знать заранее?

— Есть. Но, как я уже говорил, тебе лучше услышать это от него самого. Скажу только: история у него совершенно безумная. И она связана с Евой Россбах.

Менкхофф кивнул и вышел из кабинета. Они договорились, что Райтхёфер останется снаружи и будет слушать аудио-протокол допроса.

Тип, сидевший в допросной, в точности соответствовал описанию пожилой дамы. Когда Менкхофф вошёл, мужчина повернулся к нему, и их взгляды встретились.

Надо же — а парень мне с ходу симпатичен, — вынужден был признать Менкхофф.

У незнакомца был открытый, честный взгляд.

— Добрый вечер, моя фамилия Менкхофф. Я руковожу расследованием, в которое вы, судя по всему, оказались вовлечены.

К его удивлению, мужчина даже поднялся и протянул руку.

— Добрый вечер. Меня зовут Франк Шмидт, но все называют меня Даггер.

— Присаживайтесь, герр Шмидт.

Менкхофф указал на стул, обошёл стол и сел напротив.

На затылке у Шмидта белела марлевая повязка с большим кровавым пятном. Менкхофф кивнул в её сторону.

— К этому мы ещё вернёмся, герр Шмидт. Но сначала я хотел бы узнать: это вы сегодня стояли перед кабинетом психиатра доктора Буркхарда Ляйенберга, пока Ева Россбах находилась у него на приёме?

Шмидт кивнул.

— Да, это был я. Только я понятия не имел, кто та женщина на самом деле. То есть поначалу мне казалось, что знаю, а потом всё стало… странным.

— Что вы имеете в виду?

— Я уже пытался объяснить это вашему коллеге, но он, по-моему, не очень-то врубился. Хотя я его понимаю — история и впрямь безумная.

— Тогда попробуйте со мной. Может, мне повезёт больше.

— Ладно. Значит, так. Вижу я эту женщину у Кёльнского собора — идёт мимо меня и ругается себе под нос, типа «козёл» и всё такое. Я думаю: Стоп, я же её откуда-то знаю. Но что-то в ней не так. Я кондитер, понимаете? Развожу свои торты по всему Кёльну. И решил, что наверняка знаю её как клиентку — я ведь почти всех клиентов помню в лицо.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ну вот, заговорил с ней — а она как-то не вяжется с тем, что я помню. Говорит, её зовут Бритта. Никакую Бритту я не знаю, но зуб даю — лицо знакомое. Мы попрощались, а я пошёл за ней следом, потому что это не давало мне покоя. Она мотается туда-сюда, потом садится в автобус. Я думаю: Ладно, раскошеливайся — ловлю такси и еду за ней.

Он усмехнулся.

— Прямо как частный детектив. Таксист на меня таращился, как на ненормального, когда мы стояли за автобусом.

— И куда же привела эта погоня?

— А вот тут начинается самое странное. Автобус останавливается то тут, то там, люди входят и выходят — но её среди них нет. И вдруг в Мариенбурге выходит женщина, которую я узнаю мгновенно: фрау Россбах. Она моя постоянная клиентка, я доставлял ей кучу тортов по разным поводам.

Он выдержал паузу — явно ожидая, что Менкхофф подтолкнёт его дальше. Тот не заставил себя ждать:

— И что же?

— На ней та же самая одежда, что была на этой Бритте. И как только я увидел фрау Россбах — сразу понял, почему мне та Бритта показалась знакомой. Они — один и тот же человек. Другая причёска, другая манера говорить, но в остальном — одна женщина.

— Что? В каком смысле — одна?

— В прямом. Эта Бритта — и есть фрау Россбах. Только в рыжем парике и с макияжем. И говорит грубо, совсем не как фрау Россбах. Даже голос какой-то другой.

— Вы хотите сказать, они похожи? Как сёстры?

Шмидт с улыбкой покачал головой.

— Нет, герр комиссар. Я хочу сказать, что это не «они обе», а «она одна».

Ева Россбах ведёт двойную жизнь? Зачем?

Мысли Менкхоффа заметались лихорадочно.

— Ну, не знаю… Но продолжайте.

— Значит, я видел, как она зашла к себе в дом. Позвонил другу — Мику, потому что мой мотоцикл остался в центре. Он подъехал, и мы вдвоём на его байке поехали за фрау Россбах — к этому врачу. Мне было жутко интересно. Мы стояли на противоположной стороне улицы и ждали.

Он подался вперёд.

— И тут вдруг из окна вылетает лампа, двое мужиков выскакивают из машины и врываются внутрь. Ну, мы ещё какое-то время постояли, но когда подъехали ваши — мы смылись.

— И вы не видели, чтобы фрау Россбах выходила из здания?

— Нет. Она оттуда не выходила — это я точно видел. Я ни на секунду не сводил глаз с входа.

Менкхофф задумался.

Если несколько человек наблюдали за единственным входом, и похититель не вышел оттуда с Евой Россбах — значит, они оба ещё находились в здании, когда туда ворвались коллеги. Может быть, даже когда я сам там был.

Он мысленно восстановил планировку практики Ляйенберга. Вход. Коридор. Лестница…

Лестница. Конечно. Ему достаточно было затащить её наверх. Коллеги разговаривали со всеми жильцами, но если кто-то прятался где-то на верхних этажах…

Впрочем, об этом можно подумать позже. Он снова посмотрел на собеседника. Шмидт наблюдал за ним с любопытством и явно ждал разрешения продолжить.

— Что было дальше? — спросил Менкхофф.

— Ну, я подумал, что рано или поздно она вернётся домой, и поехал обратно в Мариенбург. Но там были одни полицейские машины. Тогда я сдался, попросил Мика подбросить меня к мотоциклу.

А потом вспомнил, что сказал этой Бритте: мол, вечером буду снова ждать её в той пивной, где мы сидели днём. Было ещё рановато, но я подумал — загляну на всякий случай. И представьте себе: захожу в заведение — а передо мной стоит Бритта в рыжем парике.

Мы сели, и я начал потихоньку вытягивать из неё, что за спектакль она разыгрывает. Действовал осторожно, в лоб не спрашивал.

— Стоп! — Менкхофф попытался сложить осколки услышанного в нечто логически целое. — Если вы встретили эту Бритту в городе в тот момент — она не может быть Евой Россбах. Потому что Еву к тому времени уже похитили при нападении на доктора Ляйенберга. Здесь ваша история не сходится.

Шмидт пожал плечами.

— Понятия не имею, кого там похитили и зачем. Я знаю одно: Бритта — это Ева, а Ева — это Бритта. Рассказывать дальше?

— Да, пожалуйста.

— Так вот, Бритте-Еве не понравилось, что я стал задавать вопросы. Она вдруг сорвалась из пивной так быстро, что я даже не успел за ней выбежать. Выскочил на улицу — а она уже растворилась в толпе.

Я подумал: У этой женщины серьёзные проблемы. Не хотел просто так сдаваться. В первый раз она поехала в Мариенбург — значит, попробую опять туда. Но она не появилась. Я подождал, потом плюнул, сел на мотоцикл и поехал.

И как вы думаете, кто сидит чуть дальше по дороге на автобусной остановке? Бритта.

Паркую байк, подхожу — а она как в отключке. Я решил, что она чем-нибудь обдолбалась. Тряхнул её, позвал по имени — и вдруг она вскидывает на меня глаза и приходит в себя. Начинает наезжать: мол, какого чёрта я тут делаю, не подкарауливал ли я её. Я повернулся к мотоциклу, и тут… всё погасло.

Менкхофф шумно выдохнул.

— Крутая история, герр Шмидт. Не каждый день такое услышишь.

— Да, я понимаю — звучит как полный бред. Но клянусь вам — всё было именно так. И фрау Россбах — это Бритта.

Менкхофф поднялся.

— Хорошо, герр Шмидт. Мне жаль, но вам придётся побыть здесь ещё какое-то время. Коллеги оформят заявление по факту нанесения телесных повреждений. Благодарю вас.

Голова у Менкхоффа шла кругом. Направляясь к кабинету начальника, он пытался найти хоть какой-то смысл во всём, что только что услышал.

Ему это не удавалось.

ГЛАВА 52.

Ева как заворожённая смотрела на табличку. Она пыталась ухватить хоть одну мысль, но разум отказывался складывать слова. Она не знала, сколько уже простояла так — уставившись в гроб. Сколько минут, сколько часов.

Не смотри ей в лицо.

Она чувствовала: стоит ей снова заглянуть в эти мёртвые глаза — теперь, когда она понимала, чего этот безумец от неё требует, — и рассудок её не выдержит. Просто не выдержит. Нужно было оторваться — и при этом проследить, чтобы взгляд ни в коем случае не скользнул в сторону гроба.

Нужно. Нужно. Сейчас.

Ева зажмурилась и резко отвернулась. Боль в плече оказалась почти невыносимой — сознание помутилось. Она осела на корточки и грузно приземлилась на ягодицы, отчего новая волна боли прокатилась по всему телу.

Её затрясло в рыданиях. Она кричала от муки — снова и снова, — пока из горла не стал вырываться лишь сиплый хрип. И вдруг в ней вспыхнула мысль — яркая, как молния:

Я хочу умереть.

Она сидела на полу. Подбородок опустился на грудь, глаза закрыты. Если она сейчас умрёт — всему этому придёт конец. Невыносимой боли. Ужасу, который уже много дней стал её неотступным спутником. Нескончаемому, чудовищному страху.

Конец.

Глаза открылись. Конец? Какой конец? Ничему не конец.

Она не умрёт вот так просто — прямо сейчас, прямо здесь, на том месте, где сидит.

«Ложись рядом с ней. Закрой гроб. Или я тебя убью».

Так он написал. И она больше ни на секунду не сомневалась, что он выполнит свою угрозу.

Он. Мануэль.

Разве это так уж удивительно?

Та женщина когда-то продала его каким-то растлителям — Ева была в этом уверена. И там, у них, его день за днём истязали, избивали, мучили. Она даже не хотела представлять, что с ним делали.

Она видела, на что способна была та женщина, — а ведь Мануэль был её родным ребёнком. Ева доставала книги, она читала о том, на что способно это человеческое отребье. Так Мануэль, вероятно, и вырос — без любви, без надежды. Только боль, унижение, жестокая, тупая жестокость — снова и снова.

В какой-то момент он, должно быть, лишился рассудка. И лишь ненависть удерживала его на плаву — она одна помогла ему пережить все эти годы.

А теперь он вернулся. Он жаждал мести. И начал со своей сестры — той самой, которая когда-то стояла и смотрела, а потом ещё и сочиняла небылицы, чтобы мать её похвалила. Чтобы у той появился лишний повод его мучить.

Да, Инге уже получила по заслугам. И заслужила она это сполна.

Но почему я?

Неужели Мануэль больше не способен отличить тех, кто был добр к нему, от тех, кто нет? Или он просто забыл всё, что она когда-то для него сделала?

Скорее всего — забыл.

Так или иначе, теперь настала её очередь. И Ева знала: ждать от него пощады бессмысленно. Он убьёт её точно так же, как убил Инге.

Точно так же?

Голова дёрнулась вверх, лицо исказилось от боли. Он убьёт её — а значит, запрёт в гроб и закопает заживо. И всё это — яма, темнота, ожидание — всего лишь прелюдия. Та самая, через которую он провёл и Инге, и ту другую женщину.

Он смакует свою месть. Упивается ею до последней капли.

Заживо погребённая.

Ева вспомнила, каково это было. А теперь ей предстояло лежать в ящике до самой смерти — засыпанной тоннами земли. С мертвецом под собой.

Паника накатила на неё, как гигантская волна, — захлестнула с головой, пронзила электрическим током каждый нерв. Тело задрожало — коротко и яростно. Она ощутила боль в плече — и вынесла её.

Не управляя собственными движениями, Ева поднялась на ноги. До неё донёсся громкий стон. Сначала ей показалось, что звук исходит из гроба, но это стонала она сама.

Она выпрямилась. Собралась. И пошла к пластиковым ящикам. Правая рука болталась вдоль тела, словно пристёгнутый протез, — как будто не имела к ней никакого отношения.