Она несколько раз глубоко вдохнула, потому что боялась, что боль заставит её вырвать. Когда позывы слегка отступили, она снова чуть приподняла голову.

— Я всегда любила тебя, Мануэль, больше всего на свете. Больше, чем себя, ты должен мне поверить. Ты был не просто моим младшим братом — ты был частью меня. Так почему ты делаешь это со мной? Если мы сейчас будем держаться вместе, нас никто и ничто на этом свете не разлучит, понимаешь? Она мертва, уже давно. И Инге тоже мертва. Но ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Поверь, я понимаю, что тебе пришлось это сделать ради душевного покоя, да, я знаю. Я сама часто желала им обеим смерти. Ради тебя, Мануэль. Только ради тебя.

Она замолчала и прислушалась. Ни звука — лишь собственное дыхание и стоны, которые не получалось сдержать.

Ева уронила голову на пол — обессиленная, раздавленная. Мышцы обмякли, что вызвало новый болевой пожар в плече. Когда раскалённый шторм немного улёгся, она лежала неподвижно, уставившись на один из пластиковых контейнеров, и ощущала гроб за спиной как зловещую угрозу.

Что в этих контейнерах? Почему она до сих пор не обратила на них внимания? Вдруг там есть что-то, с помощью чего можно вырваться из этой тюрьмы? Может быть, всё это — некая игра, которую кто-то ведёт с ней? Жестокая игра, да, но, возможно, тот, кто стоит за всем этим, оставил ей шанс на спасение?

Она видела нечто подобное в каком-то фильме. Названия не помнила. Там мужчина внезапно очнулся в запертом помещении, и где-то был спрятан ключ. Нужно было лишь его найти.

Может быть…

Нет, не «может быть», — оборвала она себя. — Это не фильм. Кто-то хочет тебя убить. И он не оставит тебе шанса на побег.

Может, просто лежать и умереть? Почему бы и нет? Тогда всё закончится. Весь страх, все сомнения. Никакой боли, ничего. Когда-нибудь закрыть глаза — и уснуть навсегда. Навсегда.

Она этого хочет?

Нет!

Ева мобилизовала все остатки сил и начала подниматься. Она кричала, пытаясь перекричать боль, сделать её хотя бы сносной. Левой рукой упёрлась в пол и вытолкнула себя вверх.

Покачнулась. Пошатнулась. Встала.

Плача. Дрожа — уже не от холода, а от боли. Давясь рвотой — и наконец согнувшись в спазме, после чего осталась без воздуха, на грани обморока.

Она уже не понимала, где находится, но… она стояла.

Время потекло мимо неё — ровный, холодный поток, на берегу которого она сидела. Она не имела к нему никакого отношения, она была вне времени. Её мысли превратились в двумерные картинки, парящие в пустом, тёмном, безвоздушном пространстве без гравитации, медленно вращающиеся вокруг обеих осей — то лицевой стороной, то чёрной изнанкой.

Ева не чувствовала ничего. Ни боли, ни холода. Ничего.

Потом одно колено вдруг подломилось, нога подогнулась, и она едва не рухнула во второй раз, но в самый последний миг успела перенести вес на другую ногу и устоять.

Гроб по-прежнему был за спиной, а в гробу лежало послание для неё. Медленно она развернулась, стараясь не замечать адской боли.

Она стояла ещё слишком далеко, чтобы что-то увидеть, — нужно было подойти ближе. Первый осторожный шаг — и ей показалось, будто все конечности привязаны резиновыми жгутами к стене за спиной. Изо всех сил она рванулась вперёд и сделала один шаг, затем второй.

Теперь она была достаточно близко, чтобы заглянуть внутрь. Мёртвую женщину пока не было видно — к счастью. Ещё шаг, обнаживший больше содержимого, — и она увидела обнажённую ногу. Серую. Страшную.

Она знала, что её ждёт, и всё равно двинуться хотя бы на сантиметр ближе было почти невозможно. Ева боялась — и не могла отвести взгляд от обнажённой мёртвой плоти. Но выбора не было: она должна была встретиться с этим зрелищем, должна была прочесть послание.

Последний, широкий шаг — и она оказалась у самого края гроба.

Заглянула внутрь. И снова услышала собственный стон.

Она не хотела смотреть мертвеце в лицо — и не могла иначе. Краем глаза заметила табличку, лежащую на груди покойной, но прочитать надпись пока не удавалось. Словно магнитом, взгляд притянуло к белому лицу, усеянному тёмными пятнами. Её глаза прикипели к синевато-чёрным губам, превратившимся в две тонкие линии, к…

Губы.

Ева не задержала дыхание — она просто перестала дышать. Она видела губы. И глаза.

Раньше они были заклеены. Кто-то снял скотч.

Неужели сама эта женщина?..

Нет, невозможно, она же…

Удушье стало невыносимым, и Ева с хриплым рывком втянула воздух.

А может, глаза и губы вовсе не были заклеены? Может, ей это только показалось?

Нет. Прочь. Нужно гнать такие мысли. Она не сумасшедшая.

Её взгляд осознанно переместился на скулы — такие острые, словно в любой момент готовые прорвать тонкую кожу, натянутую поверх них.

Потом — к глазам. Никакого скотча. Они были ужасны, эти полуоткрытые глаза, под веками которых угадывались зрачки — чудовищно тусклые, устремившие свой мёртвый взгляд в потолок.

Наконец Ева нашла в себе силы оторваться — отметить белую, обтянутую шёлком подушку — и перевести взгляд на табличку.

Но прежде чем прочесть текст, она увидела, что под табличкой, на животе женщины, лежит рулон серого тканевого скотча.

Тот самый скотч…

Затем её взгляд упал на табличку. Почерк был явно другим, не таким, как в прежних посланиях. Едва разборчивым — и всё же…

Заклей себе глаза.

Заклей себе рот.

Ляг рядом с ней.

Закрой гроб или я тебя убью

ГЛАВА 50.

Менкхофф попытался прислушаться к себе.

Возможно ли, что Ева Россбах права в своих догадках? Может ли её брат быть ещё жив? Или то, что они только что услышали от Вибке Пфайффер, скорее подтверждает его собственную теорию — что мачеха Евы Россбах когда-то убила своего маленького сына и разыграла весь этот спектакль с байдаркой, чтобы замести следы? Что ей, в конечном счёте, и удалось.

— Что вы об этом думаете, фрау Пфайффер? — спросил он. — Считаете ли вы возможным, что брат фрау Россбах ещё жив?

Она посмотрела на него открыто.

— Я не знаю, правда. Это совсем другой мир. Я выросла в очень благополучной семье, понимаете, насилия у нас никогда не было. Ни отец, ни мать ни разу не подняли руку ни на мою сестру, ни на меня. Я знаю, что такие ужасные вещи случаются, но мне всё это очень трудно представить. Тем более когда речь идёт о такой семье, как Россбахи, и вдобавок — о моей подруге.

Она помолчала мгновение.

— Ева, конечно, непростой человек, но она честна. И если она говорит, что Мануэль жив, — это не просто голословное утверждение. Значит, она действительно в этом убеждена. А кто, если не она, мог бы лучше всех догадываться о том, что тогда произошло?

— Мне на ум приходит кое-кто другой, но она мертва, — горько произнёс Менкхофф. — Как вы считаете, пугает ли Еву мысль о том, что её брат действительно может быть жив?

— Да. Может, и не всегда, но с тех пор, как её сестру… её сводную сестру так чудовищно убили — определённо да.

— Мы знаем, что… — Райтхёфер не успела договорить: её прервал дверной звонок.

Вибке Пфайффер вышла в прихожую и вскоре вернулась в гостиную в сопровождении Йорга Вибкинга.

— О, господин Вибкинг, а мы слышали, вас уже числили пропавшим, — приветствовал его Менкхофф.

— Да, Вибке только что сказала мне, что меня искали, — ответил тот и сел на место, где до этого сидела Вибке Пфайффер.

— И где же вы были?

— Да нигде, собственно. Просто катался на машине.

Прозвучало это так, словно обсуждать подробности ему не хотелось, что Менкхоффа, впрочем, мало волновало.

— И для этого был какой-то особый повод?

Вибкинг повернулся к Вибке Пфайффер, которая устроилась рядом с ним.

— Найдётся у тебя пиво?

— Да, конечно.

Она снова поднялась и ушла на кухню.

— Повод? Нет, ничего особенного. Иногда это просто необходимо — проветрить голову.

— Понимаю, — кивнул Менкхофф. — Завидная привилегия. Далеко не каждый может вот так запросто покинуть рабочее место, никого не предупредив, когда ему вздумается. Ваш отец, по крайней мере, придерживается несколько более консервативных взглядов на этот счёт.

— Мой отец, — в голосе Вибкинга прозвучало нескрываемое презрение. — Мне плевать, что мой отец думает о чём бы то ни было. И уж тем более — что он думает обо мне.

— Может быть, ваш отец и послужил причиной этой прогулки, господин Вибкинг? — спросила Райтхёфер в тот момент, когда Вибке Пфайффер вернулась с бутылкой пива и стаканом.

Вибкинг раздражённо закатил глаза.

— Мой отец сегодня разослал всем сотрудникам официальное письмо о том, что с сегодняшнего дня назначает доктора Гвидо Лёффлера своим заместителем — для подготовки к должности будущего генерального директора. Как вы считаете, это достаточный повод, чтобы просто сесть в машину и покататься по округе? Особенно когда ты сам до последнего не терял надежды, что родной отец, может быть, всё-таки рассмотрит твою кандидатуру на этот пост?

Он проигнорировал стакан и приложился прямо к горлышку бутылки.

— Ева Россбах пропала, — сказал Менкхофф без всякого перехода, пристально наблюдая за реакцией Вибкинга.

Тот отставил бутылку.

— Да, Вибке уже что-то такое говорила.

— Звучит не так, будто это вас сильно тревожит.

— У меня сейчас хватает собственных проблем. Она объявится.

— Вот как, вы так думаете? — вмешалась Райтхёфер. В её голосе звенело раздражение. — После того как её врач получил опасные для жизни ранения, а саму её похитили? Бывали ли в вашей жизни хоть какие-нибудь моменты, когда вы не были заняты исключительно самим собой, господин Вибкинг?

Менкхофф удивлённо взглянул на неё. По лицу Вибкинга было видно, что его потрясла не только резкость Райтхёфер.

— Нет, я… — он выпрямился в кресле. — Я не знал о похищении. Вибке сказала мне на пороге лишь то, что вы здесь, потому что Ева пропала. Что произошло? И какой врач ранен? Я ничего не понимаю.

Ютта Райтхёфер — теперь заметно взявшая себя в руки — ввела его в курс последних событий.

Менкхофф выждал, пока она закончит, и спросил:

— Господин Вибкинг, упоминала ли фрау Россбах когда-нибудь при вас своего брата?

— Брата? Я знаю, что её брат тогда утонул в Рейне.

— Она когда-нибудь выражала сомнения в том, что он действительно утонул?

— Что? Нет. С какой стати ей в этом сомневаться? Я, честно говоря, вообще перестаю что-либо понимать.

— Фрау Россбах полагает, что её брат тогда не утонул, а был отдан матерью кому-то. И что теперь он вернулся.

Вибкинг уставился на Менкхоффа с открытым ртом.

Прошло несколько секунд.

— Господин Вибкинг? Вы в порядке?

— Да… Да, простите. Мне просто… Мне только что кое-что вспомнилось, и это действительно довольно безумно.

Он набрал воздуху.

— Несколько месяцев назад — кажется, в апреле или мае — я вечером столкнулся на парковке с каким-то типом, который был поразительно похож на Еву. Двигался он иначе и выглядел, конечно, по-другому — мужчина всё-таки, — но сходство с Евой было просто ошеломляющим.

— И? Что вы сделали? — нетерпеливо спросил Менкхофф.

— Ничего. Тот тип заметил, что я на него пялюсь, и показал мне средний палец. Выглядел он довольно агрессивно, и у меня не было никакого желания с ним связываться. Я сел в машину и уехал.

— Вы рассказали об этом фрау Россбах?

— Нет. Потом я и сам уже не был уверен, не показалось ли мне это сходство. Но теперь, когда вы говорите про её брата…

— Боже, это же по-настоящему жутко! — Вибке Пфайффер растерянно посмотрела на Йорга Вибкинга. — Если только представить себе… Вдруг появляется родной брат, который, по всеобщему убеждению, утонул в детстве. Неудивительно, что Ева часто бывает такой потерянной и столько всего забывает.

— Ну, до этого мы ещё далеки, — осадил её Менкхофф. — Это всего лишь теория фрау Россбах, которую лично я считаю крайне маловероятной. Но что вы имеете в виду, говоря, что фрау Россбах многое забывает?

Вибке Пфайффер замялась.

— Фрау Пфайффер?..

— Ах, как бы это объяснить… Ева иногда бывает несколько… рассеянной. Она рассказывала мне, что случается так: она вдруг обнаруживает себя в каком-то месте и не помнит, как туда попала. Она считает, что это нечто вроде лунатизма наяву — что она настолько погружается в свои мысли, что совершает действия автоматически, не отдавая себе отчёта. А когда потом приходит в себя и осознаёт, что происходит вокруг, — сама удивляется.

— Да, в замешательство она впадает регулярно, могу подтвердить, — добавил Йорг Вибкинг. — Я не раз задумывался о том, что несколько сотен рабочих мест зависят от женщины, у которой, совершенно очевидно, психические проблемы. Не поймите меня неправильно, но я нахожу это безответственным.

— Обращалась ли фрау Россбах, насколько вам известно, за медицинской помощью по этому поводу? — Райтхёфер снова повернулась к Вибке Пфайффер.

— Насколько я знаю — нет. Именно поэтому я обрадовалась, когда она решилась записаться на приём к Буркхарду Ляйенбергу.

— А как… — Менкхоффа прервал телефонный звонок.

Это был Брозиус, и голос его звучал в высшей степени возбуждённо.

— Твой байкер — тот, которого женщина видела перед кабинетом психиатра… Похоже, мы его нашли.

ГЛАВА 51.

— Что? Где? И он уже что-нибудь признал? Ну говори же! — Менкхофф возбуждённо кричал в трубку.

— Коллеги нашли его на автобусной остановке — прохожие вызвали. Его огрели бутылкой по голове.

— Что? Кто?

— Ты сейчас где?

— У фрау Пфайфер, подруги Евы Россбах, но…

— Лучше выслушай всё от него самого, Бернд. Тут всё несколько… запутанно.

— Где этот тип? В больнице?

— Нет. Он здесь.

— В управлении? А ты какого чёрта там в такое время?

— Потому что я твой начальник, господин Менкхофф. Так что поторопись — и чтоб мухой был здесь.