Ледяной порыв ветра прошёлся по открытой шее, и она резко подтянула молнию куртки повыше. Ещё несколько дней назад погода была терпимой — даже неожиданно мягкой для середины ноября. А потом вдруг навалился собачий холод.

Какая-то женщина, проходя мимо, задела её плечом, резко остановилась и обернулась — рот скривлен, взгляд откровенно враждебный. Бритта окинула её взглядом сверху донизу: лет двадцать с небольшим, белёсые крашеные волосы висят сосульками на плечах, одежда дешёвая — да и весь вид под стать. С презрительным шипением женщина отвернулась и зашагала дальше.

Бритта вставила наушники плеера в уши и тоже двинулась вперёд. Через несколько сотен метров она свернула на улицу Ан-дер-Фур и направилась к бетонной громадине, где находилась её квартира.

Она уже почти дошла до обшарпанной входной двери, когда дорогу ей преградил какой-то парень. Она не заметила его — видимо, слишком глубоко ушла в мысли. Он что-то говорил, явно чего-то добиваясь. Бритта бросила взгляд в сторону: чуть поодаль стояли ещё двое, засунув руки по локоть в карманы спортивных штанов, и тупо скалились.

Она выругалась и дёрнула тонкий проводок под подбородком. «Nothing Else Matters» Metallica смолкла, сменившись привычной звуковой кашей: бормотание, крики, рёв моторов с дороги и куски басовитой музыки, сочившиеся сквозь ржавые перила балконов.

— …Давно тебя не видел. Где тебя носило? Выглядишь ничего для своих лет.

Бритта закатила глаза и наконец взглянула на парня. Лет двадцать пять, волосы острижены под машинку. Звали его Бернд, но все называли Джеко — за дурную привычку то и дело хвататься за промежность.

— Вали отсюда, Джеко, — бросила она и пошла дальше, не удостаивая вниманием то, что он прокричал ей вслед.

Её квартира находилась на восьмом этаже, в самом конце узкого коридора с голыми бетонными стенами. Дневной свет, скудно проникавший через крошечное окошко рядом с лифтом, до её двери попросту не доходил. Неоновая лампа под потолком обычно была разбита: если пьяный дворник и ставил новую, то через несколько часов какой-нибудь придурок её обязательно вышибал.

Вот и сейчас, выйдя из расписанного граффити лифта, Бритта обнаружила, что коридор тонет во тьме. Последние метры до двери она прошла почти на ощупь и так же нашарила замочную скважину.

В своей пятидесятиметровой квартире она скинула куртку и небрежно швырнула её на старый сервант, почти целиком заполнявший крошечную прихожую. Прошла в ванную и остановилась перед овальным зеркалом — по краям оно уже местами потемнело и как будто ослепло.

Усталое лицо, уставившееся на неё в ответ, совсем не выглядело на женщину чуть за тридцать — скорее на сорок с лишним. Рыжие волосы до плеч висели слипшимися прядями, глаза и губы были густо накрашены, на щеках лежал толстый слой румян. Надоела эта рожа. Бритта отвернулась и пошла на кухню.

Большинство немногочисленных шкафчиков и бытовых приборов, хаотично расставленных по углам, притащили ребята из соседнего дома — когда полгода назад она в очередной раз переехала сюда. Такие же, как Джеко. Отдали по сходной цене, а ей было плевать, откуда это всё взялось. Точно так же им было плевать, кто она такая, откуда взялась и чем занимается. Ей и самой, если честно, было на это плевать.

Она открыла холодильник и вытащила наполовину полную бутылку колы — единственное, что соседствовало там с тремя сморщенными яблоками, банкой с парой маринованных огурцов в мутной жидкости и плоской коробкой из-под пиццы, украшенной жирными разводами. Кола оказалась выдохшейся — холодной, но совершенно мёртвой.

Бритта взяла бутылку с собой и замерла в проёме между кухней и гостиной. Обстановку комнаты составляли: рассохшийся дубовый шкаф без одной дверцы, обшарпанный стол с двумя складными туристическими стульями и одним деревянным, а также потрёпанный коричневый вельветовый диван на двоих — прямо у окна.

— Сортир, — прошипела Бритта, пересекла комнату и с тяжёлым вздохом рухнула на диван.

Окно от пола до потолка, без всяких занавесок, открывало вид на поля, тянувшиеся вдоль Брюльской дороги в сторону Кёльна. Летом она часто сидела здесь и смотрела, как ветер перебирает траву и колосья. Сейчас всё было голым — коричневые мёртвые пространства до самого горизонта, кое-где разорванные грязными лужами.

Бритта отвернулась. Встала. Подошла к маленькому телевизору, примостившемуся на одном из шкафов. Взяла лежавший рядом грязный огрызок карандаша и включила прибор, сунув тупой конец в отверстие под экраном — туда, где когда-то была кнопка питания. Сначала послышалось лишь шипение, потом — плаксивый женский голос. Спустя несколько секунд появилось изображение.

Она угадала передачу ещё до того, как картинка стала чёткой. Ежедневное судебное шоу, где какие-то любители мямлили полную чушь прямо в зале суда. Она всё равно оставила его и вернулась на диван. Через несколько минут шоу закончилось, и начались новости.

Бритта выругалась и полезла за пультом — ей не хотелось смотреть на чужие страдания. Она только что нашарила его между вельветовым сиденьем и спинкой дивана, когда один из репортажей заставил её замереть:

«…сегодня утром в лесном массиве под Кёльном обнаружена мёртвая женщина. Как сообщил представитель полиции, тело находилось в закопанном гробу. Есть основания полагать, что женщина была погребена заживо. Более точные сведения о причине смерти станут известны после вскрытия. По данным полиции, утром в управление поступило сообщение с точным указанием места захоронения. Пока никаких сведений о подозреваемом нет».

Пауза. Затем: «В Брюсселе вчера вечером министры финансов Евросоюза…»

— Ублюдок, — тихо произнесла Бритта.

Она встала и выключила телевизор.

ГЛАВА 04.

Ева вздрогнула и резко проснулась.

Она растерянно огляделась во тьме, ощутив острый укол паники — но почти сразу поняла, что её окружают не те густые, непроглядные потёмки, которых она боялась. Просто глубокие сумерки. Постепенно из полумрака проступили очертания мебели, и память нехотя вернула недостающее: ей стало плохо на кухне, она перебралась на кожаный диван в гостиной и снова провалилась в сон.

Но если уже почти темно…

Она взглянула на часы в виде маленькой серебряной колонны, стоявшие на ясеневом серванте напротив. Почти шесть. Она проспала весь день. Впрочем, после такой ночи это неудивительно. Она…

Звонок в дверь заставил её вздрогнуть.

Поднимаясь, она подумала, что тот, кто стоит за дверью, скорее всего уже звонил раньше — и именно это её разбудило. Колени и правое запястье отозвались пульсирующей болью, напоминая о минувшей ночи.

Открыв дверь, она увидела улыбающегося доктора Хуберта Вибкинга — человека, который после смерти её отца взял на себя управление фирмой.

— Добрый вечер, Ева. Я очень рад видеть тебя в добром здравии.

— Добрый вечер, Хуберт. — Ева плотнее запахнула халат у горла и отступила в сторону. — Проходи, пожалуйста.

Доктор Вибкинг шагнул через порог, но сразу остановился в просторной прихожей и повернулся к ней.

— Я пытался дозвониться до тебя несколько раз днём и очень волновался, когда ты не брала трубку, а автоответчик был выключен. А когда ты и теперь не открывала… Я уже собирался ехать домой за запасным ключом. Мало ли что могло случиться.

— Да, я… прости. Мне утром стало плохо, я легла и только что проснулась.

Лицо Вибкинга стало серьёзным.

— Значит, мои опасения были не напрасны. Что с тобой, Ева? Чем я могу помочь?

— Нет, всё в порядке. — Она отмахнулась и прошла мимо него. — Мне уже лучше. Проходи, пожалуйста.

Вибкинг последовал за ней в гостиную, снял коричневое пальто и вместе с тёмным кашемировым шарфом аккуратно устроил его на спинке одного из массивных кресел. Сел, несколько раз провёл ладонями по брюкам своего костюма — будто стряхивал невидимые пылинки. Только после этого его обеспокоенный взгляд снова обратился к Еве, устроившейся напротив на диване.

— Ну а теперь рассказывай, что случилось. Я настаиваю.

Рассказать ему про сон? Она на секунду задумалась — и тут же отбросила эту мысль. Он решит, что она истеричка, если узнает, что из-за кошмара она пролежала весь день на диване. А если ещё упомянуть синяки и ссадины — почти наверняка отправит к психиатру. И, наверное, будет прав. Кто знает, что она вытворяла ночью, пока ей всё это снилось. Может, она…

— Ева, пожалуйста, поговори со мной. Я правда очень за тебя волнуюсь. Ты же знаешь — я обещал твоему отцу присматривать за тобой, и отношусь к этому обещанию очень серьёзно. Ну же?

Он смотрел на неё строго — почти по-отечески, — и Ева невольно улыбнулась.

— Это очень мило с твоей стороны, но правда ничего страшного. Просто плохо спала ночью, поэтому утром разболелась голова. Не нужно волноваться.

Вибкинг выглядел не вполне убеждённым, однако кивнул.

— Хорошо. Ты уверена, что тебе уже лучше?

— Да, всё нормально. А почему ты пытался до меня дозвониться? Что-то с фирмой?

Вибкинг самостоятельно руководил «Россбах Машиностроение» и обычно выходил на неё лишь тогда, когда требовалась подпись владелицы. В большинстве случаев она даже не знала, что именно подписывает, — да и не особенно интересовалась. Отец назначил Хуберта управляющим — он и без неё разберётся.

Вибкинг замахал руками.

— Нет-нет, в фирме всё в порядке. Звонок был личного свойства, дорогая Ева. Сегодня вечером к нам на ужин приходит Йорг, и мы с Кристиане подумали, что было бы чудесно, если бы ты тоже заглянула.

— А, — протянула она и опустила взгляд на свои руки.

Сыну Вибкинга было на два года меньше, чем ей; он работал инженером на её предприятии. Как она к нему относится — она не могла понять, как не могла понять многого в последнее время. Она никогда не умела принимать решения легко, а после того, как два года назад отец умер от инфаркта…

— Но если тебе ещё не очень хорошо, — прервал её мысли Вибкинг, — я, конечно, пойму, если ты предпочтёшь остаться дома. Жаль, конечно, но Йорг наверняка отнесётся с пониманием.

Ева прислушалась к себе. Что она чувствует при мысли о встрече с Йоргом сегодня вечером? Ощущение было неприятным.

— Прости, Хуберт. Мне действительно уже лучше, но я не в настроении никуда идти сегодня вечером. Не обижайся, пожалуйста. В другой раз с удовольствием.

Вибкинг поднял ладони.

— Всё в порядке. Если тебе нездоровится… — Его улыбка была чуть натянутой. — Тогда я, пожалуй, пойду, чтобы не мешать тебе отдыхать. Тебе точно ничего не нужно?

— Нет, спасибо. У меня всё есть.

Закрыв за ним входную дверь, Ева развернулась и прислонилась к ней спиной. Страх вернулся — уже не такой тяжёлый, как прежде, но всё ещё ощутимый, как заноза под кожей.

Она знала: объяснения той ночи ей не найти. Она никогда его не находила — ни когда память не давала ей подсказок, ни когда она не понимала, как очутилась в том или ином месте. Во всяком случае, никакого объяснения, которое выдержало бы проверку.

Но, может, так даже лучше. Может, лучше не знать, что означал этот сон и откуда взялись травмы.

Она оттолкнулась от двери и вернулась в гостиную. Легла на диван, подтянула колени к груди. Голова болела, и хотя она почти весь день проспала, чувствовала себя бесконечно уставшей. Неужели заболевает? Простуда?

Или это последствия ночи? Может, она действительно ходила во сне и билась о стены, пока в кошмаре отчаянно пыталась выбраться из гроба? Может, даже головой где-то ударилась?

Хотя… почему она должна была ходить во сне именно тогда, когда ей снилось, что она заперта в гробу? Это же нелогично.

Холод пробежал по её телу. Ева приподнялась, взяла коричневое одеяло, сложенное на маленьком столике рядом с диваном, укутала ноги и подтянула другой конец до самого подбородка, втянув голову в плечи. Мягкая ткань обняла её, точно защитный кокон, отделив внутреннее от внешнего.

Она была уставшей — невероятно, до дна уставшей, — но всякий раз, когда веки начинали тяжелеть, она судорожно распахивала глаза.

Она боялась заснуть.

Она боялась снова увидеть гроб.

ГЛАВА 05.

Было чуть больше семи вечера.

Десять мужчин и две женщины сидели в просторном кабинете, служившем одновременно залом для совещаний и учебной аудиторией, и ждали руководителя KK11. В передней части комнаты молодой коллега колдовал над раскрытым ноутбуком, направляя пульт на потолочный проектор: изображение с экрана медленно проявлялось на белой стене, словно фотография в кювете с проявителем.

Менкхофф занял место в первом ряду — по пять стульев с каждой стороны прохода — рядом с Юттой Райтхёфер. Эта старший комиссар ему нравилась: её внешность не раз вводила подозреваемых в приятное заблуждение, заставляя видеть перед собой хрупкую, робкую женщину. Сам Менкхофф несколько месяцев назад, при первой встрече, тоже купился — длинные светлые волосы, нежные черты, голубые глаза. Но уже несколько коротких, отточенных фраз расставили всё по местам. После секундного изумления он улыбнулся и понял: они сработаются.

Сейчас Ютта сидела, закинув ногу на ногу, нервно покачивая ступнёй — светлый конский хвост послушно раскачивался в такт. Позади неё расположился КГК Удо Ридель — крупный, коренастый, чуть за сорок, с вечно чуть покрасневшей блестящей кожей и лицом, застывшим наподобие маски: эмоции проступали на нём крайне редко, как трещины на фарфоре.

За девять месяцев, прошедших с момента перевода из Аахена в Кёльн, Менкхофф вполне притёрся к новому месту и ладил почти со всеми. Исключение составляли именно Ридель и его неизменный напарник — старший комиссар Гвидо Боренс, полная противоположность Риделю по всем статьям. Боренсу было чуть больше сорока, но маленький, тощий, с сероватой кожей, туго натянутой на впалые щёки и острые скулы, он выглядел хронически больным и куда старше своих лет. Когда они стояли рядом, Менкхофф неизменно вспоминал Пата и Паташона — датский комедийный дуэт эпохи немого кино.