— Да, наверное.

— Я тебя понимаю. И я абсолютно уверена, что многие наши коллеги, у которых есть дети, чувствуют то же самое.

— Спасибо, Ютта.

— Но есть одно «но», Бернд. И оно касается того, как ты изменился в последние дни.

Менкхофф поднял руку.

— Стоп, прошу тебя. Мне сейчас так хорошо от того, что меня понимают. Может, мы просто оставим всё как есть? Без всяких «но»?

Он усмехнулся, и прежде чем она успела возразить, добавил:

— Ладно, ладно. Я знаю, что «но» есть, и я действительно хочу об этом поговорить. Но можно мы отложим этот разговор? Я очень ценю твоё мнение, именно поэтому хочу его услышать — но давай подождём, пока мы не разгребём всю эту дрянь. Договорились?

Она прищурилась.

— Но тема не закрыта, слышишь? Кое-что тебе придётся от меня выслушать.

— Обещаю. Но сейчас нам нужно найти Еву Россбах и поймать этого психопата.

— Хорошо.

— Я хотел бы поговорить с этой риелторшей. Она, говорят, лучшая подруга Евы Россбах — может, расскажет нам больше о семейных обстоятельствах. И о версии, что Мануэль Россбах ещё жив.

— Если честно, Бернд, ты действительно веришь, что такое возможно?

— Нет, не верю. Зачем его матери было инсценировать смерть Мануэля? Мне куда правдоподобнее кажется другой вариант: она убила его во время одного из своих садистских экстазов, а потом разыграла этот спектакль, чтобы объяснить его исчезновение. Хотя мне до сих пор непонятно, почему тогда дело так быстро закрыли. Но где бы он мог вырасти, официально не существуя? Нет, я не верю, что Мануэль Россбах жив. Но побеседовать с этой… Пфайффер, так ведь её фамилия?

— Да, Вибке Пфайффер. Я сейчас попробую с ней связаться и узнаю, где мы можем встретиться.

Четверть часа спустя они были на пути в Мариенбург — тот самый район, где стоял и дом Евы Россбах. Вибке Пфайффер была дома и ждала их.

По словам Райтхёфер, она ни капли не удивилась, услышав, кто ей звонит, и поначалу произвела впечатление вполне жизнерадостной женщины. Всё изменилось, лишь когда она узнала, что её подруга исчезла в середине дня, а доктор Ляйенберг тяжело ранен.

Дом Вибке Пфайффер находился на противоположном краю Мариенбурга — если смотреть от поместья Евы Россбах. И участок, и сам дом были заметно скромнее, однако Менкхофф не мог не отметить, что риелторское дело в Кёльне, судя по всему, приносит весьма неплохой доход.

Молодая женщина в джинсах и футболке, подчёркивавших её безупречную фигуру, открыла дверь и встретила их серьёзным взглядом.

В отличие от обстановки в доме Евы Россбах интерьер у её подруги был подчёркнуто современным. Чёрный и белый цвета царили повсюду, лишь кое-где разбавленные аксессуарами кричащих оттенков.

Блестящую поверхность крупной белой плитки на полу рассекали два чёрных ковра — один под журнальным столиком с белой лакированной столешницей, другой под обеденным столом из стекла. На сером раннере стояла ярко-красная ваза для фруктов — и далее в том же духе.

В такой обстановке я бы жить не смог, — подумал Менкхофф. Слишком стерильно, слишком неуютно. И даже относительно мягкий свет, который трёхрожковый торшер отбрасывал к потолку, ничего не менял.

Они опустились на чёрный диван, обивка которого напоминала бархат на ощупь, и подождали, пока Вибке Пфайффер устроится напротив.

— Как вам уже сообщила моя коллега по телефону, госпожа Россбах пропала сегодня в середине дня, — начал Менкхофф. — Её похитили из кабинета её психиатра. Сам доктор Ляйенберг с тяжёлыми ранениями находится в больнице и пока не может рассказать нам, что произошло.

Вибке Пфайффер уставилась на него в ужасе.

— О боже. Буркхард… Доктор Ляйенберг — мой давний друг, вы должны знать. Это я уговорила его принять Еву.

— Вы уговорили его? Почему?

— Когда Ева рассказала мне об этих кошмарных снах и показала свои увечья, я посоветовала ей обратиться за помощью к Буркхарду Ляйенбергу. Сначала она отказалась, но потом перезвонила и попросила немедленно записать её на приём.

Райтхёфер подняла глаза от своих записей.

— Вам известно, чем был вызван этот внезапный перелом?

— Нет. Она позвонила мне — голос был очень взволнованный. Сказала только, чтобы я как можно скорее записала её на приём, и тут же повесила трубку.

— Госпожа Россбах когда-нибудь говорила с вами о своём брате Мануэле, который в детстве утонул в Рейне в результате несчастного случая?

Выражение лица Вибке Пфайффер изменилось мгновенно. Этот вопрос был ей неприятен — Менкхофф почувствовал это сразу.

— Госпожа Пфайффер, есть что-то, о чём нам следует знать? — надавил он.

— Нет, я… Я оказалась в очень непростом положении. Я, пожалуй, единственная настоящая подруга Евы… и когда она доверяет мне что-то и умоляет не рассказывать об этом — никому… Я просто не знаю, как мне сейчас поступить, понимаете?

— Но вам известно, что ваша подруга исчезла и, вероятно, её жизнь в опасности. Разве этого недостаточно, чтобы облегчить вам выбор? Нам необходимо знать всё — абсолютно всё, — чтобы получить хоть какой-то шанс найти Еву.

— Да, я знаю, да…

— Госпожа Пфайффер, то, что госпожа Россбах доверила вам, — это касается её убеждения, что её брат ещё жив? — вмешалась Райтхёфер.

Вибке Пфайффер посмотрела на неё с нескрываемым изумлением.

— Вы знаете об этом?

— Да, от экономки госпожи Россбах.

— Ах, Хильдегард… Да, она знает Еву с самого рождения. Тогда вам, наверное, известно и то, что Ева опасается: её брат может быть причастен к этому ужасу?

— Нет. Мы, конечно, предполагали это, но напрямую нам об этом никто не говорил.

— Не могли бы вы рассказать нам всё, что вам известно? — попросил Менкхофф.

— Ну… если вы и так уже знаете про её брата, то я не выдам никакой тайны.

Она запнулась.

— Ах, простите, я совсем растерялась — я ведь даже ничего вам не предложила. Хотите воды? Или, может быть, сока?

Менкхофф и впрямь чувствовал, что в горле пересохло.

— Да, воды было бы замечательно, спасибо.

Когда она вернулась с графином и стаканами, Менкхофф сказал:

— Кстати, вот что мне пришло в голову — как продвигается поиск квартиры для господина Вибкинга?

Она расставила стаканы перед ними и наполнила водой.

— Пока не слишком успешно. У него очень конкретные требования, это займёт время. Но вы сегодня не первый, кто справляется о нём. Его отец звонил мне и спрашивал про него. Сказал, что сын сегодня днём просто не появился на работе и никто не знает, где он.

— Хм… Странно. Его отец и вы знакомы?

— Да, через Еву. Ну и он, видимо, узнал, что я подыскиваю квартиру для Йорга.

— Ясно. А за господином Вибкингом вообще такое водится — не являться на работу без предупреждения?

— Этого я не знаю. Мы ведь едва знакомы, если не считать… ну, вы понимаете.

— Ладно, господин Вибкинг наверняка объявится. А сейчас расскажите, пожалуйста, о брате Евы Россбах.

Вибке Пфайффер отпила глоток воды и заговорила:

— Ева призналась мне, что убеждена: её мачеха в своё время инсценировала тот несчастный случай. Я, разумеется, спросила, с чего она это взяла. Она рассказала, что всегда чувствовала — её брат жив. Я ответила ей тогда, что подобное чувство вряд ли необычно, когда в детстве теряешь брата, и что, по-моему, это может быть связано с нежеланием смириться со страшной утратой.

Она сделала паузу.

— Но тогда Ева сказала, что теперь это больше, чем просто чувство. За несколько недель до нашего разговора она нашла в своём почтовом ящике неоплаченный конверт без обратного адреса, а в нём — рукописное письмо. В письме говорилось, что она должна угадать, кто его автор. Что для этого ей нужно вернуться далеко в прошлое. В детство. И что ей придётся выйти за пределы логики, потому что на существование автора этого письма не рассчитывает никто.

Вибке Пфайффер снова умолкла, и в наступившей тишине было слышно, как она перевела дыхание.

— А ещё там было предупреждение. Что скоро он покажет всем — и что он существует, и что с ним сделали. Что он воздаст равным за равное. И что пощадить её при этом он не сможет.

Менкхофф ждал, что она продолжит. Когда этого не произошло, он наконец сказал:

— Всё это звучит крайне необычно, признаю. Но такое письмо мог написать кто угодно — какой-нибудь сумасшедший, которого она, возможно, действительно знала в юности.

Вибке Пфайффер кивнула.

— Да, мог. Но есть кое-что ещё.

Она снова отпила воды, поставила стакан и уставилась на него. Секунды тянулись, и возникшая пауза быстро сделалась невыносимой.

— Да? — произнёс Менкхофф, побуждая её говорить.

— Ева рассказала мне, что её брат исчез ещё за день до этого так называемого несчастного случая.

Она снова замолчала на мгновение.

— Она видела, что его не было в машине, когда мачеха вместе с Инге поехала на Рейн — кататься на каноэ.

ГЛАВА 49.

Бетон. Снова бетон — первое, что увидела Ева, открыв глаза.

Но на этот раз ракурс был иным. Она лежала на полу, вплотную к стене, и разглядывала пористую, грязно-серую поверхность с расстояния нескольких сантиметров. Со стоном приподнялась. Ощущение было странным. Она опустила взгляд — и вскрикнула.

Она была обнажена.

Как такое возможно? Ведь только что на ней была вся одежда.

Холод обрушился на неё разом — в помещении стоял ледяной холод. Ева скрестила руки на груди, прижала их к телу и испуганно огляделась. Она находилась примерно в том же месте, где очнулась в первый раз, хотя до этого стояла прямо перед гробом…

Гроб!

Сердце загрохотало в голове. Одновременно прошиб пот — несмотря на то что её колотило от холода, — и к горлу подкатила тошнота.

Гроб стоял посреди комнаты с откинутой крышкой, а внутри…

Ева застонала. Женщина. В гробу лежала мёртвая женщина — она помнила отчётливо. Та была обнажена, и…

— О Боже, нет, — прошептала Ева, инстинктивно вжимаясь в угол.

Женщина была обнажена. Точно так же, как и она сама.

— Нет, нет, нет… — Голос прозвучал хрипло.

Она подняла руки, прижала ладони к ушам, опустила голову. При этом завалилась набок, ощутив жёсткий, ледяной пол каждым сантиметром кожи, и свернулась в позу эмбриона.

— Нет, я не хочу умирать, — прошептала она.

— Я не хочу умирать! — закричала в следующую секунду, зажмурившись, ещё сильнее вдавливая ладони в уши. — Неееет!

Дыхание сбилось… Она плакала, поперхнулась, закашлялась. Плакала.

Постепенно холод снова дал о себе знать. Её трясло так сильно, что кожа тёрлась о шершавый пол. Ева приподнялась — сначала немного, потом выпрямилась, снова прижав скрещённые руки к груди.

Но встать на ноги не получалось — судорожная дрожь раз за разом скручивала тело. Её взгляд был намертво прикован к гробу.

Она помнила: на груди мёртвой женщины лежала табличка. Послание для неё? Разумеется, послание для неё. Ей нужно…

Ева не решалась додумать эту мысль до конца. Ей нужно… подойти к гробу. Посмотреть, что написано на табличке. Может быть, подсказка? Что-то, что поможет выбраться из этой дыры?

Но та женщина… Ева была уверена: она не вынесет вида мёртвого тела. Скорее всего, тут же снова потеряет сознание.

Что делать? Попробуй, Ева, — заклинала она себя. — Это твой единственный шанс. Ты должна попробовать.

С огромным усилием ей удалось оторваться от бетонной стены. Она сделала первый шаг — и замерла, подгибая ватные колени, скрученная новым приступом дрожи.

Её глаза снова обшарили потолок и стены в надежде найти объектив камеры — чтобы заговорить с ней, нет, чтобы умолять. Но она не нашла ничего.

— Мануэль? — произнесла она робко, продолжая обшаривать взглядом комнату. — Это ты, Мануэль?

Голос окреп.

— Пожалуйста, если… если ты где-то здесь, Мануэль, прошу тебя… Я ведь всегда заботилась о тебе, когда она так жестоко мучила тебя. Я ничего не могла с этим поделать. Только остужала твои раны и обнимала тебя, когда ты так ужасно плакал. Когда тебе было нестерпимо больно, ты лежал у меня на руках, Мануэль, и я пыталась тебя утешить. Ты разве не помнишь? Больше я ничего не могла сделать — я ведь сама была ещё ребёнком. Ты слышишь меня, Мануэль? Пожалуйста, не делай этого со мной. Пожалуйста. Я больше не выдержу, поверь мне. Я теряю рассудок, я чувствую это. Пожалуйста, прекрати.

Она сосредоточилась на дрожи своего тела. Стук зубов звучал как затяжная автоматная очередь. Ева стиснула челюсти, напряжённо вслушалась — сама не зная, во что. В ответ?

Ответа не последовало. Тишина.

Она собрала всё мужество, какое ещё оставалось. Нужно было сделать ещё один шаг — к гробу. Она должна была узнать, что написано в послании.

Но в тот самый момент, когда она оторвала ногу от пола, тело снова свело судорогой — настолько мощной, что Ева потеряла равновесие, качнулась вбок и рухнула на бетон: сначала плечом, потом головой.

Она вскрикнула от боли и какое-то время лежала оглушённая, прежде чем осторожно попыталась пошевелиться. Правое плечо послало сквозь всё тело раскалённую стрелу, вырвав из горла звук, который и ей самой показался нечеловеческим.

Я сломала плечо, — подумала она, и волна паники накрыла с головой.

Что, если она больше не сможет встать? Что, если ей суждено лежать здесь, на этом полу, пока она не умрёт от жажды или пока кто-то не войдёт и не убьёт её? Всего в трёх метрах от гроба, в котором лежит мёртвая женщина. И послание — для неё.

Нет!

С отчаянной решимостью она рывком перевернулась, оказавшись на здоровом плече. При этом выкрикнула свою боль — слёзы хлынули по щекам. Правую руку она больше не чувствовала. Та висела как нечто чужеродное, наискось пересекая грудь; запястье было неестественно вывернуто, кисть лежала перед ней на полу — словно кто-то небрежно её отбросил.

— Мануэль, — попробовала она снова. — Пожалуйста, помоги мне. Ты разве не помнишь — я ведь столько раз помогала тебе. Что бы она с тобой ни делала, я бы приняла всё на себя, поверь мне. Я и сама не знаю, почему она мучила только тебя. Меня она ненавидела — потому что я не была её ребёнком, я уверена в этом. Но мучила она только тебя, своего родного сына.