— Судя по всему, этот вопрос задавали себе и коллеги в то время, — заметил Менкхофф. — Ведь только после тщательного расследования дело квалифицировали как несчастный случай и закрыли. — Выходит, тогда всё же были сомнения в правдивости слов матери?

Беате Фельдерманн протянула ему пухлую папку. — Взгляни-ка на это. Медицинская карта мальчика из больницы. Она толще, чем у большинства семидесятилетних стариков.

Менкхофф открыл оранжевую обложку и пробежал глазами первую страницу — отчет об амбулаторном лечении ребенка. Уже после нескольких слов он мрачно покачал головой и зачитал вслух: — Дистальный перелом лучевой кости, перелом Коллиса, перелом Смита — закрытый… — Он опустил папку, посмотрел на Фельдерманн и спросил: — И что мне с этим делать?

Беате порылась на столе, взяла несколько скрепленных листов и протянула ему.

— Извини, вот краткая выжимка для простых смертных, которую тогда составили наши коллеги. Я забыла подшить её обратно.

Менкхофф отложил медицинскую карту и взял листы. Уже после первых строчек к горлу подступила тошнота, а по мере чтения внутри начала закипать неукротимая ярость.

Как такое вообще было возможно? И почему никто ничего не предпринял? Мальчик с самого младенчества был постоянным клиентом отделения неотложной помощи и хирургии. Чаще всего его привозила экономка, реже — мать. Отец, судя по всему, не появлялся там вообще. Менкхофф вспомнил слова экономки о том, что ребенка отвозили к врачам, только когда другого выхода уже не оставалось.

У Мануэля были зафиксированы бесчисленные переломы рук и рёбер, регулярные рваные раны, гематомы по всему телу, ссадины, порезы, полосы содранной кожи на спине… Там были даже ожоги в области гениталий, однозначно оставленные сигаретами.

Указанные причины травм читались как жуткие сказки братьев Гримм. Мальчик якобы сам ударился, упал с лестницы, играл с ножами, залез на дерево и сорвался. А однажды, согласно записям, он стащил у отца горящую сигарету, разделся догола и начал с ней играть, в результате чего тлевший уголёк упал и прожег ему пенис.

Менкхофф опустил бумаги.

— Что это за проклятое дерьмо? — процедил он. — Какого чёрта тогда никто ничего не предпринял? Почему больница немедленно не обратилась в службу по делам детей и не заявила о жестоком обращении?

Он сорвался на крик, сам того не желая, но ему было плевать. Он со злостью швырнул листы на стол.

— Это же шито белыми нитками! Украл сигарету, разделся догола и обжег себе член. Трехлетний ребенок?! Они там что, все полными идиотами были?

На мгновение в кабинете повисло неловкое молчание. Затем за спиной Менкхоффа раздался голос: — Это было тридцать лет назад, Бернд. Нельзя сравнивать то время с сегодняшним днём.

Менкхофф обернулся к своему начальнику, стоявшему в дверях.

— Ах, значит, тридцать лет назад никого не волновало, что детей систематически калечат, так, что ли?

Брозиус подошел ближе и присел на край стола рядом с Менкхоффом.

— Волновало. Но тогда никому и в страшном сне не пришло бы в голову заводить уголовное дело против одной из самых влиятельных семей Кёльна. По крайней мере, никому из тех, кто хотел сохранить свою работу и продолжать жить в этом городе.

— Оставим в стороне то, что я об этом думаю, — нахмурился Менкхофф. — Влияние Россбаха уже тогда было настолько велико?

— Ну, его компания росла стремительно. Он быстро стал крупным работодателем и сумел в кратчайшие сроки наладить связи вплоть до самых высоких политических кругов.

— Полное дерьмо, — отрезал Менкхофф, краем глаза заметив, как Брозиус удивленно вскинул бровь. Ему было всё равно.

— Значит, что мы имеем. У нас есть женщина, которая регулярно и жестоко истязает своего маленького сына, о чем знают все. Но никто ничего не делает, потому что это может повлечь за собой «неприятности». А затем, совершенно внезапно, эта женщина отправляется с малышом кататься на лодке по Рейну — чего ей раньше никогда не приходило в голову. При этом она заботится о том, чтобы единственного человека, который по-настоящему переживал за Мануэля — его старшей сестры Евы — с ними не было.

Менкхофф начал мерить кабинет шагами.

— Мальчик якобы сам расстегивает спасательный жилет, а она этого «не замечает» — что, к слову, чертовски напоминает мне ту байку про трехлетку, который крадет сигарету отца и сам себя прижигает. И когда жилет расстегнут, малыш падает в воду и тонет, а его тело так никогда и не находят. Дело оформляют как несчастный случай, и концы в воду!

Брозиус мрачно кивнул. Двое молодых коллег сидели как вкопанные, во все глаза глядя на Менкхоффа.

— Знаете, что это такое? Это отборное дерьмо. Менкхофф резко отвернулся и сделал несколько шагов к выходу. Когда Брозиус окликнул его, он остановился, развернулся и подошел обратно, не дав начальнику вставить ни слова.

— Теперь я хотя бы понимаю, почему Ева Россбах такая странная. Я бы очень удивился, если бы эта сука ограничилась издевательствами только над сыном, особенно учитывая, что Ева была ей даже не родной, а падчерицей. И я более чем понимаю её сомнения в том, что младший брат действительно погиб в результате несчастного случая.

— А что скажешь о её теории, будто он всё ещё жив? — спросил Брозиус.

— Понятия не имею. Но в этой семейке нет ничего невозможного.

ГЛАВА 47.

Бритта чувствовала себя паршиво. Она шла по какой-то улице, не обращая внимания на то, где находится.

Она видела, как он убил ещё одну женщину. Не просто догадывалась или знала, как в двух предыдущих случаях, — нет, на этот раз она видела всё собственными глазами.

Ей было глубоко плевать, жива какая-то шлюха или мертва. Но её терзало другое: он позволил ей наблюдать. Бритта понимала — она ни за что не смогла бы этого увидеть, если бы он сам того не захотел. Он был слишком умён для подобных промахов.

Нет, этот ублюдок намеренно её приманил, а потом разыграл спектакль — будто бы не замечает, что она за ним следит. Бритта была уверена: он наслаждался этим чувством. Чувством абсолютной власти — убить человека у неё на глазах, зная, что она не в силах этому помешать. Ничем. Ни единым жестом.

И тем, что на этот раз всё было иначе, чем прежде, он давал ей понять: теперь он готовит настоящее, грандиозное представление.

И ещё кое-что стало ей предельно ясно: он утащит их всех в пропасть. Еву, её саму и себя. Все прочие — не в счёт.

Она дошла до перекрёстка и остановилась, оглядываясь по сторонам, пытаясь сориентироваться. В темноте это было непросто — уличные фонари заливали ряды домов чужим, обманчивым светом, порой натягивая на фасады уродливые маски.

Но она узнала эти здания. Перекрёсток находился всего в нескольких улицах от дома Евы. Бритта решительно свернула направо — там должна была быть автобусная остановка.

Она приняла решение, давшееся ей нелегко: пойти к ментам. Это единственный способ его остановить. Сейчас она не могла предугадать, какие последствия это повлечёт, — но ей было плевать. Всё лучше, чем сидеть сложа руки.

Вопрос лишь в том, наблюдает ли он за ней. А если наблюдает — а она не сомневалась, что этот мерзавец на такое способен, — то наверняка попытается ей помешать.

Внезапно её захлестнула неудержимая ярость. У неё нет ни единого шанса против него. Что бы она ни предприняла — он заметит и не допустит.

Бритта ускорила шаг: её не покидало ощущение, что времени почти не осталось. Впереди показался навес автобусной остановки. Каких-то сто метров — и первый отрезок пути будет позади.

Она понятия не имела, где находится ближайший полицейский участок. Водитель автобуса наверняка знает.

Впервые в жизни она пожалела, что у неё нет мобильного телефона. Телефонных будок почти не осталось, а обращаться к прохожим бессмысленно. Она прекрасно знала, как эти обыватели на неё реагируют. Никто не даст ей свой телефон. И никто не поверит, что она знает, кто закапывал женщин заживо, — тех самых, о которых читал в газетах весь Кёльн.

Она добралась до остановки и пробежала глазами расписание. Часов у неё не было; она знала лишь, что сейчас, должно быть, ранний вечер.

Снова огляделась. Что за дерьмовый район. Шикарные дома — и ни единой души.

Ничего не оставалось, кроме как ждать. Автобусы ходили с интервалом в двадцать минут — значит, рано или поздно один появится.

Она опустилась на обшарпанную скамью под навесом и уставилась на переполненную урну, из которой торчали несколько больших пивных бутылок. Было холодно. Бритта плотнее запахнула пальто.

И снова оно — это тянущее ощущение в затылке. Обычно за ним приходили проклятые картинки, воспоминания, с которыми она ничего не могла поделать.

— Нет, — произнесла она вслух и вдавила костяшки пальцев в виски.

Надо что-то делать. Только не это. Только не сейчас.

— Чёрт, — выдохнула она. — Не сейчас… Чёрт, чёрт…

Она топнула ногой так, что стало больно, ущипнула себя за щёку, она…

…хочет поднять руку, чтобы почесать нос, но не может. Другую руку тоже не получается пошевелить. И ноги тоже.

Бритта чуть приподнимает голову и смотрит на себя. Она лежит на кровати в гостевой комнате. Руки и ноги раскинуты крестом и привязаны верёвками к чему-то на кровати. Платьица на ней нет. Трусиков тоже.

Дверь открывается, входит мама. Она не улыбается, как обычно, когда Бритта в гостевой комнате. И гостей нет. Только она и мама.

Это успокаивает, хоть мама и привязала её. Мама подходит к кровати и смотрит на неё сверху вниз.

— Ты плохая девочка, — говорит она строго. — Непослушная и неблагодарная. Я забочусь о тебе, делаю всё, чтобы тебе было хорошо. Разве я не покупаю тебе без конца новые нарядные платья и красивые туфельки? Разве наши гости не дарят тебе всё время новых кукол? Разве у тебя нет всего, о чём только может мечтать маленькая девочка? Есть. Всё у тебя есть. И чем ты за это платишь, мерзкая маленькая дрянь?

Мамина рука ложится ей на грудь, двумя пальцами она захватывает кусочек кожи и с силой выворачивает. Бритта стонет, но рот держит закрытым. Наконец мама отпускает.

— Сейчас я преподам тебе урок, Бритта…

— Бритта… Бритта!!

Она распахнула глаза, секунду приходила в себя — и увидела перед собой лицо чудовища.

Она ничего не могла с собой поделать — закричала, вскинула руки и ударила по этой роже, которая тут же отпрянула.

Лишь тогда она разглядела, что перед ней стоит не монстр, а этот парень. Даггер.

И она вспомнила, где находится. И зачем.

Это было скверно. Совсем скверно, что он появился именно сейчас. Это может заставить того действовать немедленно — помешать ей рассказать что-либо Даггеру. Или он рискнёт и позволит событиям развиваться?

— Какого чёрта ты тут делаешь? — рявкнула она на Даггера.

— Я тебя искал. Всё это время, с тех пор как ты сбежала из бара. Мне срочно нужно с тобой поговорить.

На его лице читалась тревога.

— И ради этого подкарауливаешь меня на остановке? Ты совсем сдурел, что ли?

— Я тебя не подкарауливал. Сначала я часами носился как сумасшедший по всему центру, а когда не нашёл тебя там, приехал сюда — подумал, вдруг ты здесь. И вот — нашёл.

Мысли Бритты лихорадочно метались. Она посмотрела мимо него и заметила мотоцикл, припаркованный у обочины перед остановкой.

Ей казалось, будто она разглядывает картинку-головоломку: что-то было не так, но она никак не могла понять — что именно.

— Бритта, мне обязательно нужно с тобой…

И тут до неё дошло.

— Эй, с чего ты вообще взял, что меня надо искать именно здесь, а?

— Я ехал за тобой, — сказал он, обернулся и указал на свой мотоцикл.

В этот момент мир погрузился во тьму.

ГЛАВА 48.

Менкхофф придвинул стул и сел напротив Райтхёфер так, что их колени разделяли считаные сантиметры. Он попросил её вкратце изложить, что удалось выяснить коллегам за это время.

Результаты оказались более чем скудными. Список друзей и знакомых Инге Глёкнер не дал ровным счётом ничего заслуживающего внимания — как и аналогичный список второй жертвы, Мирьям Вальтер. Перекрёстная сверка обоих списков тоже не выявила ни единого совпадения.

Связь между двумя женщинами по-прежнему отсутствовала, и приходилось исходить из того, что по крайней мере вторая жертва была выбрана случайно. В том же, что убийца целенаправленно выбрал Инге Глёкнер, Менкхофф не сомневался с того самого момента, как услышал историю Евы Россбах о гробе.

Он рассказал Райтхёфер о том, что узнал про Мануэля Россбаха.

— Ты только представь себе: маленького беспомощного ребёнка истязают и чудовищно избивают извращённые взрослые — снова и снова. А врачи в больнице штопают его, как тряпичную куклу, и молча отправляют обратно. И единственный человек, который вообще есть у этого малыша, единственный, кто на его стороне, — это его сестра, сама ещё ребёнок, которую почти наверняка тоже истязают.

Менкхофф покачал головой.

— Я ничего не могу с собой поделать, Ютта. Когда я слышу такое, меня просто разрывает. И мне надоело постоянно делать вид, что всё это не способно меня потрясти. Ты можешь это понять?

Она задумалась на мгновение, затем положила ладонь на его руку. Первым рефлекторным движением Менкхоффа было отдёрнуть руку, но он этого не сделал — оставил как есть. Секундой позже Райтхёфер уже откинулась назад. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Бернд, мы знакомы не так уж давно, но за это время я успела оценить тебя — и как очень хорошего, добросовестного полицейского, и как человека, на которого можно положиться. Мне совершенно ясно, что сейчас происходит у тебя внутри. У тебя самого маленькая дочь, которую, по сути, вырвали из твоих рук. И когда ты слышишь подобное — про Мануэля Россбаха, — ты неизбежно ощущаешь, что не в силах защитить своего ребёнка в мире, где существуют люди, способные на такие мерзости. Я права?