Что это значит — «Осознай, что ты не одна»? Кого имел в виду неизвестный автор? Хотел ли он сказать, что мои подозрения всё это время были верны? Что он действительно вернулся ради мести? «Он убьет тебя!» — настолько предельно ясных и пугающих посланий она еще не получала. Но от кого оно? Кому могут быть известны планы убийцы?

Что ей теперь делать? Выбежать на улицу к полицейским и показать свою находку? А что потом? Снова нагрянет целая толпа сыщиков. Они перевернут весь дом вверх дном, станут рыться в вещах, совать нос в самые сокровенные тайны. А потом, в конце концов, уедут и… Нет. Она никому не покажет эту записку. Никому, кроме доктора Ляйенберга.

Психиатр ответил после второго же гудка. Когда Ева сбивчиво выпалила, что ей необходимо срочно приехать на прием, в голосе Ляйенберга промелькнула легкая сдержанность. Однако стоило ей упомянуть о новой записке, как он тут же сменил тон и сообщил, что с минуты на минуту ждет своего последнего на сегодня пациента, поэтому Ева может приехать ровно через час.

Поблагодарив врача, она с облегчением положила трубку. Тело покрылось липким потом, Ева чувствовала себя физически грязной. Пройдя в ванную комнату, она торопливо скинула одежду и встала под душ. Она включила воду так горячо, что едва могла терпеть. Обжигающие струи, бьющие по коже, приносили странное чувство очищения. Казалось, этот кипяток способен хоть немного размягчить ту глухую, непроницаемую корку отчаяния, в которую она была закована.

Когда она наконец выключила воду, ванная комната потонула в густой пелене клубящегося пара. Насухо вытершись и завернувшись в большое махровое полотенце, Ева была вынуждена опереться на край раковины — комната внезапно поплыла перед глазами. Сердечно-сосудистая система явно давала сбой, что было неудивительно при такой высокой температуре и стопроцентной влажности.

Опустив голову, она закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. И вдруг, за долю секунды, без всякого перехода, ей стало значительно легче. Эта перемена произошла так стремительно, что разум не успел за ней угнаться. Сбитая с толку, Ева подняла голову и посмотрела в зеркало, с которого уже сошла испарина. Ее щеки ввалились, под глазами залегли глубокие темные тени, а плотно сжатые губы казались чужими. Лицо выглядело… безразличным. Нужно было срочно одеваться, иначе она рисковала опоздать к доктору Ляйенбергу.

Двадцать минут спустя она покинула дом. На правую руку Ева предусмотрительно натянула перчатку, чтобы не оставлять отпечатков на кухонном листе со зловещим посланием. В последний момент она все же изменила свое решение: нужно показать бумагу двум патрульным, которые дежурили в темно-синем автомобиле на противоположной стороне улицы.

Когда она почти подошла к машине, стекло водительской двери плавно поползло вниз. Протянув бумагу озадаченному стражу порядка, Ева сказала: — Пожалуйста, возьмите это. Я… я только что нашла это на своей кухне. Понятия не имею, как долго оно там висело, заметила лишь недавно. Сейчас я еду на прием к доктору Ляйенбергу, оставаться в доме я больше не могу.

— Где именно вы это обнаружили? — спросил патрульный. Краем уха Ева услышала, как его напарник на пассажирском сиденье начал торопливо рыться в бардачке. — На кухне, приколотым к пробковой доске.

Из-за плеча водителя появилась рука с зажатой в пальцах резиновой перчаткой. Полицейский натянул ее на левую кисть и осторожно взял у Евы листок. — Подождите, пожалуйста, минутку. Мне нужно немедленно доложить об этой записке старшему комиссару Менкхоффу.

Доложить Менкхоффу? Сейчас этот следователь был последним человеком на земле, с которым ей хотелось видеться. Он снова начнет сверлить ее взглядом и засыпать бесконечными вопросами. Этому бесчувственному сухарю, казалось, было абсолютно наплевать на то, что она умирает от страха.

Ева резко покачала головой: — Нет, я… я не могу. У меня назначено время. С этими словами она круто развернулась и зашагала обратно к своему участку.

Не прошло и трех минут, как она проехала мимо полицейских на своем BMW X5. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Ева заметила, что патрульная машина тронулась следом. Что ж, по крайней мере, в дороге мне ничего не угрожает.

«Осознай, что ты не одна. Он убьет тебя!» — эта фраза пульсировала в мозгу. Внезапно все «возможно» и «наверное» испарились. Что все это значит? В который раз она мучила себя вопросами: Кто пишет мне эти записки? Почему этот человек уверен, что знает будущее? Может, это сам преступник предупреждает меня? Но зачем ему предостерегать меня от самого себя, да еще и писать в третьем лице? Нет, это дело рук кого-то другого. Но кого?

Ева всем сердцем молилась, чтобы доктор Ляйенберг смог ей помочь.

Она припарковалась почти на том же самом месте, что и в свой прошлый визит. Дверь, ведущая из приемной в кабинет психотерапевта, была приоткрыта. — Проходите, Ева, — крикнул Ляйенберг из глубины комнаты, хотя еще не мог ее видеть.

Когда она переступила порог, он попросил закрыть за собой дверь. Врач сидел не за своим массивным рабочим столом, а в кресле, поставленном по диагонали к кожаной кушетке. Увидев пациентку, он поднялся, шагнул навстречу и протянул руку. — Добрый день, Ева. Вы уже немного оправились от вчерашнего кошмара? Я вот до сих пор нет. Он произнес это очень мягким тоном, но на его лице не дрогнула ни одна мускула.

— Нет, я… Я только что получила еще одно послание. Я до смерти боюсь находиться в собственном доме, даже несмотря на то, что у порога дежурит полиция.

Ляйенберг понимающе кивнул и указал на кушетку: — Располагайтесь поудобнее, так нам будет гораздо легче беседовать.

Ева неуверенно присела на край и нервно сложила руки на коленях, но врач отрицательно покачал головой. — Нет, так вы не сможете расслабиться. Пожалуйста, прилягте. И ничего не бойтесь.

— Но я в обуви…

— Просто снимите ее. Представьте, что вы лежите дома, на своем любимом диване.

Она стянула кроссовки, расправила штанины джинсов и легла на спину. Кушетка оказалась невероятно удобной — специальный мягкий валик идеально поддерживал шею. Ева скосила глаза на Ляйенберга, который снова опустился в свое кресло, закинув ногу на ногу.

— Нет-нет, Ева, не нужно смотреть на меня, — произнес он. — Положите голову ровно и, пожалуй, закройте глаза. Она послушно выполнила указание.

— То, что вы больше не чувствуете себя в безопасности в собственном доме, абсолютно нормально, — начал Ляйенберг своим бархатным, убаюкивающим голосом. — Дом или квартира — это наша надежная крепость. Место, куда мы отступаем, чтобы найти укрытие от всего мира или просто побыть в тишине. Это предельно интимная зона, где хранятся самые личные вещи. А эпицентр этой интимности — спальня.

Он выдержал короткую паузу.

— Кто-то вторгся в ваш дом. В вашу спальню. А вы были абсолютно бессильны. Этот человек осквернил ваше личное пространство, нанес вам глубокую душевную травму и подверг унижению. Теперь стены дома не защищают вас. Вам кажется, что вы выставлены напоказ, лежите как на блюдечке.

Ляйенберг снова замолчал. Ева услышала лишь тихий шорох перебираемых бумаг.

— Есть ли что-то конкретное, о чем бы вы хотели со мной поговорить, Ева? Возможно, о минувшей ночи?

— Да. То есть нет. Я имею в виду… я хочу с вами поговорить, но не о том, что случилось ночью.

— А о чем же?

Ева все-таки открыла глаза. Но посмотрела она не на психотерапевта, а в потолок, остановив невидящий взгляд на тонкой трещине. Ломаной линией, длиной с полметра, она рассекала безупречно белую краску прямо над ее головой.

— Я хочу поговорить о моем брате Мануэле. Мне кажется… я верю, что он все еще жив.

ГЛАВА 41.

— Она думает, что её брат жив? — Менкхофф скосил глаза, поймав недоумевающий взгляд коллеги. — С чего бы вдруг такие выводы?

Хильдегард Герлинг пожала плечами.

— Точно не знаю. Но когда тело Мануэля так и не нашли, Ева решила, что мать в одном из своих приступов ярости просто забила его до смерти, а потом избавилась от трупа.

Позже, правда, она уверилась, что мачеха отдала мальчика. Возможно, даже продала какому-нибудь извращенцу. Как бы то ни было, Ева абсолютно убеждена: Мануэль точно не утонул. — Она отодвинула чашку и положила ладонь на стол.

— У неё есть хоть малейшие догадки, где он может находиться? Или, быть может, ей кажется, что она его видела?

— Нет, об этом мне ничего не известно. Но я думаю, она уверена, что он где-то поблизости. Что он наблюдает за ней. За ней и за Инге.

Менкхофф и Райтхёфер беседовали с Хильдегард Герлинг еще около четверти часа. Прощаясь, детективы узнали, что в ближайшее воскресенье женщина возвращается в Кёльн. Менкхофф протянул ей свою визитку с просьбой еще раз всё тщательно обдумать и непременно позвонить, если вспомнится какая-нибудь важная деталь.

— Уж я возьмусь за этих Вибкингов, помяни моё слово, — тяжело выдохнул Менкхофф, рухнув на пассажирское сиденье.

Он пристегнул ремень, тут же выхватил из кармана телефон и набрал номер Брозиуса. Ему повезло: шеф оказался на месте. Кратко пересказав суть разговора с Хильдегард Герлинг, Менкхофф перешел к делу: — Отправь, пожалуйста, Риделя к этому Глёкнеру. Пусть вытрясет из него душу и узнает, какого черта он забыл у Вибкингов на позапрошлой неделе. И, что самое главное, почему он нам об этом не обмолвился ни словом.

— Почему именно Удо? Тебе не кажется, что было бы лучше…

— Я хочу, чтобы это сделал Ридель.

— Хорошо, — пошел на попятную Брозиус. — Это твое дело, тебе виднее. Сейчас же пошлю его.

— Спасибо. И еще кое-что. Фрау Россбах, похоже, искренне верит, что её брат Мануэль, якобы утонувший в шестилетнем возрасте, всё ещё жив. Понятия не имею, с чего она это взяла, но поручи кому-нибудь поднять старые архивы. Пусть посадят человека, который прочешет всё от и до. Возможно, мы найдем какую-то зацепку, что-то странное, что могло бы подтвердить её догадки.

— Откуда у фрау Россбах вообще такие мысли?

— Без понятия. Но я не хочу упускать ни единой детали.

— Добро, я займусь этим. Бернд… У тебя самого пока пусто?

— Ничего конкретного, но мы работаем, ты же знаешь.

— Ладно.

— Спасибо, до связи.

Менкхофф спрятал телефон и перевел взгляд на Райтхёфер. — Жми на газ. Мне не терпится побеседовать с Хубертом Вибкингом.

Спустя ровно два с половиной часа они переступили порог кабинета Хуберта Вибкинга. Тот встретил их тяжелым, непроницаемым взглядом.

— Добрый день. С нетерпением жду известий о том, как далеко вы продвинулись в своём расследовании.

Менкхофф сел без приглашения, вперив в Вибкинга жесткий взгляд.

— Мы здесь не для того, чтобы отчитываться перед вами о ходе следствия. Мы пришли узнать, почему вы нам солгали.

Вибкинг напрягся, его спина выпрямилась, словно натянутая струна.

— Что? С чего вы взяли, что я вам лгал? Я не лгу.

— Разве не вы утверждали, что годами не поддерживали связь с Инге Глёкнер и даже не были приглашены на её свадьбу?

— Да, всё верно. Я не понимаю… — Тогда какого дьявола на позапрошлой неделе в вашем доме делал Оливер Глёкнер, герр Вибкинг?

— Ах, вы об этом! — По его лицу было ясно: он понял, что загнан в угол.

— Да, он приходил. Но почему вы считаете это ложью? Вы ведь ни разу не спрашивали меня о нём.

— А теперь кончайте с этим крючкотворством! — взорвался Менкхофф. — Разумеется, мы о нём не спрашивали. Мы хотели выяснить характер ваших отношений с Инге Глёкнер, и вы заявили, что их не существует уже много лет. Не кажется ли вам, что было бы вполне естественно упомянуть о визите её мужа, который состоялся всего пару дней назад? И о причине этого визита?

— Нет, сожалею, но я так не считаю. Вы задали мне предельно конкретные вопросы, и я ответил на них со всей возможной честностью.

Менкхофф шумно выдохнул.

— Хорошо. Тогда я спрашиваю вас прямо сейчас: это был единственный визит герра Глёкнера? Если нет, то как часто он у вас бывал и что именно ему от вас понадобилось?

— Да, это был единственный визит. И, признаться, он меня сильно удивил. До того момента я его даже не знал.

Менкхофф выждал паузу. Вибкинг явно не собирался развивать тему. Тогда комиссар уперся руками в бедра, подался вперед и заговорил, стараясь звучать как можно спокойнее: — Герр Вибкинг, у нас, похоже, возникла проблема с коммуникацией. Только что вы сами указали мне на важность точных формулировок. Полагаю, сейчас я задал вам предельно точный вопрос. Какова была цель визита Оливера Глёкнера? Будьте так любезны, ответьте.

Лицо Вибкинга оставалось бесстрастной маской, но в голосе, когда он заговорил, всё же дрогнула былая твердость: — Он приходил, чтобы сообщить: мой собственный сын плетёт у меня за спиной интриги.

— Какого рода интриги? — вмешалась в разговор Райтхёфер, заставив Вибкинга перевести взгляд на неё.

— По словам герра Глёкнера, Йорг пытался уговорить Инге выкупить у Евы машиностроительный завод «Россбах», чтобы затем назначить его, Йорга, управляющим.

Даже сейчас на лице этого человека не дрогнул ни один мускул. «Истинный кремень, — пронеслось в голове Менкхоффа. — В деловых вопросах Хуберт Вибкинг, должно быть, невероятно жесткий переговорщик».

— И как вы отреагировали на подобное откровение? — поинтересовался Менкхофф.

— Я поблагодарил герра Глёкнера за информацию и попросил покинуть мой дом. А после у меня состоялся весьма обстоятельный разговор с сыном.

— О чем именно?

Уголки губ Вибкинга едва заметно дернулись.

— Надеюсь на ваше понимание, герр Менкхофф, но внутрисемейные дискуссии я предпочитаю оставлять исключительно внутри семьи. Не думаю, что содержание моего разговора с сыном представляет интерес для полиции.

Терпение Менкхоффа лопнуло. Он вскочил, нависая над Вибкингом, и рявкнул: — Оставьте оценку того, что представляет интерес для следствия, а что нет, полиции! Возможно, в компании фрау Россбах решения принимаете вы, но в расследовании убийств вы точно не командуете парадом, доктор Вибкинг! Речь идет о жестоком убийстве двух женщин. И кто знает, станут ли они последними жертвами, если мы в ближайшее время не поймаем этого маньяка!