Короткие, выкрашенные в красно-каштановый цвет волосы обрамляли круглое лицо с покрасневшими щеками. Несмотря на некоторую грузность фигуры, в ней чувствовалась живая энергия — было ясно, что она много двигается и привыкла к тяжелому физическому труду.

Менкхофф и Райтхёфер поздоровались и опустились в плетёные кресла, после того как Марго Бельманн предложила им присесть.

— Разрешите предложить вам чашечку кофе? Это наверняка пойдёт вам на пользу после дороги.

Менкхофф с радостью принял предложение, и Райтхёфер, сидевшая рядом с ним, тоже с благодарной улыбкой кивнула хозяйке. Когда та вышла из комнаты, детектив спросил:

— А господин Бельманн тоже дома?

Хильдегард Герлинг покачала головой:

— Уже нет. Он умер в прошлом году. Инфаркт… Вы можете сказать мне, как умерла Инге? То есть, как именно её…

Менкхофф перевёл взгляд на Райтхёфер. Та сразу поняла его безмолвный призыв и взяла объяснения на себя. Она не стала вдаваться в шокирующие подробности, но и не утаила важных деталей. Когда она закончила, Хильдегард Герлинг промокнула слёзы платочком, отороченным кружевом.

— Боже мой, кто только способен на такую жестокость?

— Фрау Герлинг, у вас ведь есть ключ от квартиры Евы Россбах, не так ли? — прервал её стенания Менкхофф.

Женщина посмотрела на него с явным непониманием.

— Да, конечно. Но при чём здесь это…

— Где вы обычно храните этот ключ?

— Ну, на своей связке ключей. А она всегда лежит в моей сумочке.

— А как обстоят дела в те дни, когда вы работаете у семьи Вибкинг? Где вы оставляете сумочку с ключами?

По её лицу было видно, что она всё меньше понимает, к чему клонит полиция. Что они пытаются выведать?

— Я ставлю её на тумбочку рядом с вешалкой в прихожей.

— Получается, любой, кто находится в доме Вибкингов, мог бы получить доступ к вашей сумке, верно?

— Да, если посмотреть с этой стороны, то да, но…

— Ещё один вопрос: кто бывал в этом доме в последние несколько недель, пока вы там находились? Пожалуйста, подумайте очень тщательно. Я хочу знать имена всех гостей. Каждого, кто теоретически мог подойти к вашей сумке.

— Я не понимаю, чего вы хотите узнать, я… ну хорошо, подождите…

Она уставилась в пространство мимо Менкхоффа, время от времени шевеля губами и кивая, словно хваля саму себя за каждое всплывшее в памяти имя. Наконец она снова перевела взгляд на детектива.

— Итак, разумеется, сами супруги Вибкинг, а также Йорг. Дважды за последние недели по утрам заходила подруга фрау Вибкинг, имени которой я не знаю. И один раз заглянула соседка, фрау Фелльнер. Больше я никого не припомню.

— Хм… А Йорг Вибкинг часто там бывал?

— Да, конечно, он заходит почти каждый день. Господин инженер до сих пор носит маме стирать свои вещи, знаете ли. Да и на обед заглядывает частенько, особенно по выходным.

— А вы когда-нибудь замечали, чтобы ключ… — начала было Райтхёфер, но Хильдегард Герлинг её перебила.

— Ох, постойте! Я забыла ещё одного человека. Один раз заходил господин Глёкнер. Это было ближе к вечеру, когда господин Вибкинг как раз вернулся с работы.

— Что?! — вырвалось у Менкхоффа так резко, что это прозвучало почти как собачий лай. — Оливер Глёкнер? Муж сводной сестры Евы, Инге?

— Да, кажется, его зовут Оливер.

— Вот так новость… Когда именно это было?

Хильдегард Герлинг напряжённо наморщила лоб.

— Должно быть, на позапрошлой неделе. Но точный день я, право же, не вспомню.

— Он часто бывал в гостях у семьи Вибкинг?

— Нет, я видела его там только этот единственный раз. Я вообще узнала его лишь потому, что мы познакомились на свадьбе Инге.

— Ах, вы были на свадьбе. Скажите, а вы случайно не знаете, какова была цель визита господина Глёкнера?

Она презрительно поджала нижнюю губу и одновременно пожала плечами.

— Нет. Я работаю на семью Вибкинг и не имею привычки подслушивать за их гостями.

— Да, мы вас понимаем, — мягко сказала Райтхёфер, а Менкхофф добавил:

— Мы спросим самого господина Вибкинга, он наверняка сможет нам всё прояснить.

На лице Хильдегард Герлинг отразилась глубокая тревога.

— Надеюсь, у меня не будет неприятностей с хозяином из-за моей болтливости.

— Не волнуйтесь, фрау Герлинг, — успокаивающе произнесла Райтхёфер. — Мы дадим ему понять, что у вас просто не было иного выбора, кроме как ответить на вопросы полиции. В конце концов, мы расследуем убийство.

— Вы когда-нибудь замечали пропажу ключа от дома фрау Россбах? Хоть на какое-то время? — снова пошёл в наступление Менкхофф.

— Нет, конечно, нет! Я бережно отношусь к вещам, которые мне доверяют. Но теперь скажите мне, ради бога: почему вас так интересует мой ключ от дома Евы? И какое это имеет отношение к смерти Инге? Я совершенно ничего не понимаю.

Менкхофф снова выразительно посмотрел на свою напарницу:

— Не могла бы ты…

Ютта Райтхёфер в общих чертах обрисовала события последних дней. Хильдегард Герлинг слушала, онемев от ужаса. Когда детектив закончила, домработница несколько раз тяжело кивнула и сдавленно выдохнула.

— Ах, как это всё страшно… Но кого это удивляет? То, что у этих детей никогда не будет нормальной жизни, было предрешено заранее. И для того чтобы это понять, не нужно быть ясновидящей. Бедная Ева. И бедная Инге… Она ведь тоже ни в чём не виновата.

— Фрау Герлинг, не могли бы вы выражаться точнее? Кто и в чём не виноват? — Менкхофф с трудом сдерживал нетерпение.

Хильдегард положила руки на стол и уставилась на них, сантиметр за сантиметром пропуская сквозь пальцы кружевной край носового платка.

— Инге. Не виновата в своём детстве и юности. В том, что мать всегда выделяла её среди остальных. И в том, что с двумя другими обходились так… так бесчеловечно.

— Под «двумя другими» вы подразумеваете Еву и Мануэля? — уточнил Менкхофф.

Она кивнула, не отрывая взгляда от своих рук.

— Да. Возможно, она так изводила их именно потому, что они были поразительно похожи. Знаете, Мануэль был копией Евы. Тот же цвет волос, те же черты лица, несмотря на то, что матери у них были разные.

— Вы можете объяснить это подробнее? Что значит «обходились бесчеловечно»? — Райтхёфер выжидательно посмотрела на женщину.

В этот момент в комнату вошла фрау Бельманн. Она несла поднос с кофейником, чашками и небольшой вазочкой с печеньем. Поставив всё это перед ними, она тихо сказала:

— Вот, пожалуйста. А теперь я оставлю вас одних, чтобы вы могли спокойно всё обсудить.

— Итак, вернёмся к нашему разговору, фрау Герлинг, — подхватил Менкхофф, как только дверь за хозяйкой дома закрылась. — Что вы имели в виду, говоря, что с Евой и Мануэлем Россбахом плохо обращались?

— Их мать… точнее, мать Инге… она была женщиной с ледяным сердцем. Даже по отношению к родной дочери. Но Ева и Мануэль страдали от неё по-настоящему. Она их жестоко избивала.

Хильдегард сглотнула подступивший к горлу ком.

— Она никогда не делала этого при мне, но по детям всё было видно. Бесчисленные травмы и синяки, ушибленные и вывихнутые суставы, спины, исполосованные багровыми рубцами… Иногда раны были настолько серьёзными, что детей нужно было срочно везти в больницу. Но это, разумеется, делалось лишь в тех случаях, когда иного выхода уже не оставалось.

— И что же предприняли вы? — спросила Райтхёфер.

Хильдегард Герлинг подняла на неё блестящие от подступивших слёз глаза.

— Ничего. И прежде чем вы начнёте презирать меня, скажу одно: за последние тридцать лет я сотни раз задавала себе вопрос, могла ли я хоть что-то изменить. И ответ — нет. Я не могла ничего доказать, потому что ни разу не видела самого процесса издевательств. Я видела лишь последствия, и…

— Любой полицейский и любой врач моментально насторожится, если у детей будут регулярно появляться травмы определённого характера! — отрезала Райтхёфер. — Не обязательно присутствовать при самом акте насилия, фрау Герлинг. Достаточно видеть его результаты. Вам нужно было просто обратиться в соответствующие инстанции.

Домработница посмотрела на детективов взглядом, который Менкхоффу показался почти снисходительным.

— Возможно, сегодня всё работает именно так. Но тридцать лет назад? Если бы я, простая прислуга, осмелилась выдвинуть подобные обвинения против своего работодателя — владельца машиностроительных заводов Россбаха! — я бы не только вылетела на улицу. Я бы больше нигде в Кёльне не смогла найти работу.

Она горько усмехнулась.

— И самое страшное: ровным счётом ничего бы не изменилось. Нет, любое моё вмешательство означало бы лишь мгновенное увольнение. И тогда эти бедные дети остались бы с ней абсолютно одни. Вы это понимаете? Пока я сидела тихо, я могла хотя бы втайне заботиться о них, дарить им хоть каплю тепла.

А ведь она по-своему права, — подумал Менкхофф, немного смягчившись. Он прекрасно понимал реалии тех лет.

— А что произошло в день смерти Мануэля?

— Тот июльский день я помню в мельчайших деталях. Когда утром я отперла входную дверь, Ева сидела на полу в прихожей, скорчившись у комода. Она ждала меня и тут же затащила в свою комнату. Девочка рассказала, что ночью слышала крики Мануэля, а когда утром пошла его проведать, постель оказалась пуста.

Хильдегард судорожно вздохнула.

— В тот день Ева должна была остаться дома одна, потому что у её мачехи был день рождения, и та планировала провести время только со своими родными детьми. — Она подняла возмущённый взгляд на Ютту Райтхёфер: — Как вообще можно сказать такое ребёнку?! — Затем её взгляд снова упал на сцепленные руки. — Как бы то ни было, Ева была в диком ужасе за брата. Ведь он находился один на один с мачехой и Инге.

— А знала ли Инге тогда о том, что её мать творит со сводными братом и сестрой? — поинтересовался Менкхофф.

— Я не знаю. Она ведь тоже была ещё совсем крохой. Но… знаете, я всё же думаю, она прекрасно осознавала, что происходит вокруг. Ева, во всяком случае, свято убеждена, что Инге не только всё знала, но и своими лживыми наговорами намеренно подстрекала мать снова и снова избивать их с Мануэлем.

— Знаете, что меня удивляет? — вмешалась Райтхёфер. — Фрау Россбах ни словом не обмолвилась нам о насилии в семье. Даже когда мы напрямую спросили её о том, как она ладила с мачехой.

Хильдегард Герлинг кивнула:

— Я знаю. Она и мне никогда в этом не признавалась. Её всегда волновал только Мануэль. Но я ведь всё видела своими глазами. Иногда она выглядела даже хуже, чем её брат. Я боюсь даже вообразить, через какой ад эта женщина заставила пройти девочку. А сегодня, будучи взрослой… Разве её молчание вас удивляет? Не думаю, что кому-то доставляет удовольствие рассказывать посторонним о том, как в детстве его систематически калечили. Мне кажется, она просто вытеснила это из памяти и не желает, чтобы ей об этом напоминали. Ей стыдно. Точно так же, как ей стыдно за свою сумасшедшую теорию относительно Мануэля.

— О какой теории вы говорите? — Райтхёфер бросила на Менкхоффа быстрый, тревожный взгляд.

Хильдегард Герлинг на секунду замерла. Было видно, как в её голове идёт напряжённая борьба: стоит ли рассказывать полиции то, что она знает. Но, видимо, придя к выводу, что отступать уже поздно, она произнесла тоном, от которого по спине пробежал холодок:

— Теория Евы заключается в том, что Мануэль на самом деле не умер.

ГЛАВА 40.

Ева оставила всякую надежду обрести покой хотя бы на мгновение. Бросив взгляд на светящийся циферблат электронного будильника, она поняла, что безуспешно ворочается в постели уже два часа. Да, время от времени она проваливалась в забытье, но ни о каком полноценном отдыхе не могло быть и речи. Напротив, теперь она чувствовала себя еще более опустошенной и разбитой, чем прежде.

Подобное состояние давно не было для нее в новинку — из-за бессонницы Ева часто погружалась в пучину депрессии и отчаяния. Однако на этот раз ее не покидало гнетущее предчувствие: в одиночку ей со всем этим не справиться. Впервые с тех пор, как она стала взрослой, Ева честно призналась самой себе — ей нужна помощь.

Ситуацию усугублял первобытный, неописуемый страх. Ничего подобного она не испытывала за всю свою сознательную жизнь. Да, сейчас за дверью дежурили двое полицейских. Но какой от них прок? Ведь в тот вечер, когда ее похитили и заперли в гробу, в доме всего в нескольких метрах от нее тоже находился человек, и это ничуть не помогло. Эти полицейские понятия не имели, что значит панически бояться того, чего нельзя коснуться. Того, что невозможно доказать, а можно лишь предполагать. И этот следователь Менкхофф — не исключение.

Сможет ли доктор Ляйенберг мне помочь? — задалась вопросом Ева. — Возможно, не только выпутаться из этого кошмара, но и исцелиться в целом? Она прекрасно понимала: у психотерапевта будет шанс лишь в том случае, если она выложит ему абсолютно всё, до последней капли. Но хотела ли она такой откровенности? И, что еще важнее: Смогу ли я пойти на это?

Ева спустила ноги с кровати и поднялась. Нужно хотя бы попытаться. К тому же, как ни странно, в присутствии доктора Ляйенберга она чувствовала себя в гораздо большей безопасности, чем под охраной двух полицейских у порога. И это несмотря на то, что минувшая ночь наглядно доказала: защитить её он не в силах.

Его номер был записан на листке, приколотом к пробковой доске в кухне. Но стоило ей потянуться за ним, как она застыла в оцепенении. Прямо над желтым стикером с телефоном висел стандартный лист формата А4. На нем красовалась фраза, написанная шрифтом, который она узнала бы из тысячи:

Осознай, что ты не одна, иначе ты обречена. Он убьет тебя!

Сердце бешено колотилось в груди. Ева перечитывала жуткое послание снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Пошатнувшись, она сделала шаг назад и больно ударилась спиной о кухонную столешницу.