Райтхёфер бросила на него короткий взгляд, но промолчала.

— Когда эта добрая фрау Россбах рассказывала нам свою историю, я сначала решил, что она скармливает нам чистые фантазии. Но, во-первых, это никак не объясняет, почему психиатр лежал связанный в гостевой кровати. А во-вторых, возникает вопрос: откуда она вообще могла знать, каким именно образом были связаны жертвы, если сама этого не пережила? Разве что… — он пожал плечами, не договорив.

— Разве что она сама каким-то образом причастна, — закончила за него Райтхёфер.

Менкхофф кивнул.

— Да, теоретически это возможно. Но я в это не верю. Мои чувства должны очень сильно меня подводить, если эта женщина способна заживо кого-то хоронить. Скорее уж психиатр как-то причастен. Надо его хорошенько проверить — вдруг что-нибудь да всплывёт.

— Очевидно, фрау Россбах была весьма удивлена, когда услышала, что Йорг Вибкинг позавчера ночевал у Вибке Пфайффер.

— Да, и доброй фрау Пфайффер тоже было совсем не по душе, что подруга об этом узнала. — Менкхофф усмехнулся без веселья. — Но мне нужно было проверить алиби Вибкинга.

— Как думаешь, он всё-таки может быть причастен?

Менкхофф поднял руки и с досадой хлопнул ими по бёдрам.

— Теоретически все они могут быть причастны. Я уже перестал понимать, как на самом деле устроены эти отношения. В окружении Россбахов, похоже, нет ни одного человека, который был бы тем, кем кажется. Все играют роли, каждый интригует за спиной у остальных. Это начинает серьёзно действовать мне на нервы.

— Но пошёл бы кто-то из них настолько далеко?

— Меня больше всего занимает другое, — произнёс Менкхофф медленно, словно нащупывая мысль. — Зачем вообще нужны эти игры с гробом — именно для Евы Россбах? Если она сама ни при чём и действительно всё это пережила… это же чистое безумие.

— Кто знает, — отозвалась Райтхёфер. — Может, кто-то специально хочет довести её до настоящего помешательства?

Менкхофф на мгновение задумался.

— Чтобы потом легче добраться до фирмы — ты это имеешь в виду? Например, господин Вибкинг? Или, кто знает, может, и господин Глёкнер?

Райтхёфер пожала плечами. Менкхофф покачал головой.

— Знаешь, что меня во всём этом напрягает больше всего? Способ. Он не вяжется с преступником, у которого корыстная, сугубо материальная цель. Похоронить заживо — ещё куда ни шло, если хочешь как следует напугать Еву Россбах. Но вот это заклеивание глаз и рта, этот странный способ связывания рук — хотя в закрытом ящике ни то ни другое попросту не нужно… Здесь уже чувствуется что-то патологическое. Что-то глубоко больное.

Райтхёфер мельком покосилась на него, но тут же вернула взгляд на дорогу.

— Но это не значит, что подозреваемые из ближайшего окружения Евы Россбах автоматически отпадают.

— Нет, не значит, — согласился Менкхофф. — Этого психиатра мы в любом случае должны прижать. Хочу знать, что он скажет, когда пациентки рядом не будет.

— Поехать к нему прямо сейчас…

— Да, едем немедленно, — резко перебил её Менкхофф.

Краем глаза он поймал её взгляд и повернулся к ней:

— Что?

— Я просто подумала: не мешает ли тебе в расследовании то, что Ляйенберг — психиатр? Я же знаю, что ты…

— Это чушь, Ютта. Этот Ляйенберг был там прошлой ночью — вот и всё.

— Я не думаю, что это чушь. — Голос Райтхёфер оставался ровным, но твёрдым. — Ты уже дважды подряд меня перебил — и довольно грубо. Ты сам это заметил? Обычно ты так не делаешь. С тех пор как мы столкнулись с доктором Ляйенбергом, ты изменился. Ты вдруг стал каким-то… даже не знаю, как описать.

Менкхофф уже готов был вспылить, но сдержался. Несколько секунд длилась тишина, нарушаемая лишь шелестом шин, а потом он заговорил — намеренно спокойно, тщательно взвешивая каждое слово:

— Ляйенберг был единственным человеком в доме прошлой ночью, когда Еву Россбах заперли в этом гробу — или что там было. То, что он к тому же оказался психиатром, разумеется, ставит его в особое положение в этом деле — это я признаю. Но не потому, что я из принципа ненавижу всех психиатров, а из-за характера самих преступлений. Заклеивание глаз и рта, связывание рук в закрытом ящике… Всё это указывает на патологического преступника. Или на кого-то, кто прекрасно знает поведение таких людей и лишь умело имитирует почерк психически больного.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Но какой мотив мог быть у доктора Ляйенберга?

Менкхофф фыркнул и отвернулся к боковому стеклу. За окном беззвучно плыли дома.

— Ни малейшего понятия. Но я намерен это выяснить.

Когда они приехали в практику доктора Ляйенберга, у него была пациентка. Менкхофф коротко объяснил секретарше, что им необходимо ещё раз переговорить с врачом о событиях прошлой ночи, и Ляйенберг попросил их подождать несколько минут в приёмной.

Ждать пришлось недолго. Из кабинета вышла полноватая черноволосая женщина лет сорока пяти, рассеянно кивнула им и принялась застёгивать пальто на ходу.

Вскоре детективы уже сидели напротив психиатра в глубоких удобных креслах. Кабинет был обставлен с намеренной мягкостью — нейтральные тона, приглушённый свет, ничего лишнего. Обстановка, призванная усыплять бдительность, — отметил про себя Менкхофф и почти сразу перешёл к делу.

— Господин доктор Ляйенберг, что вы вообще думаете об этой истории?

Ляйенберг вопросительно посмотрел на него.

— В каком смысле?

— Ну, не каждый день женщина несколько раз оказывается запертой в гробу, а затем просыпается в собственной постели — будто ничего и не было. Я хочу знать ваше мнение. Вы верите в то, что рассказывает фрау Россбах? И если да — что по-вашему, за человек, этот преступник?

Ляйенберг чуть качнул головой.

— Говорить о личности человека, которого ты не знаешь и в глаза не видел, крайне затруднительно.

— Профайлеры делают это постоянно, — не без колкости вставил Менкхофф. — Я полагал, что как психиатр вы сможете хотя бы приблизительно оценить преступника по столь необычному почерку. Но давайте для начала о другом: вы верите в то, что рассказала фрау Россбах?

— После того, что мне довелось пережить прошлой ночью, всё указывает на то, что она говорит правду.

— Да. Но разве не могла она устроить это сама?

— Вы имеете в виду — не усыпила ли меня Ева Россбах и не связала ли собственноручно? — Ляйенберг произнёс это без тени иронии, словно рассматривал вполне рабочую гипотезу. — Но зачем ей это?

— Вы мне скажите — вы же специалист. Может, чтобы подкрепить свою историю?

Ляйенберг покачал головой.

— Не говоря уже о том, что я считаю подобное в высшей степени маловероятным, — остаётся вопрос: зачем ей вообще выдумывать эти истории?

— Господи, да хотя бы для того, чтобы привлечь к себе внимание! Завышенная потребность в признании — не делайте вид, будто такого не бывает, господин доктор.

Вот они, все эти психиатры, — подумал Менкхофф, ощущая, как раздражение снова поднимается откуда-то из глубины. Уверены, что могут вертеть людьми как угодно — одним лишь своим психологическим арсеналом. Улыбаются, выдерживают паузы, говорят тихо и взвешенно. Как будто весь мир для них — один большой кабинет.

— Я этого и не утверждал, — спокойно и ровно продолжил Ляйенберг. — Подобные случаи, разумеется, встречаются. Но я считаю крайне маловероятным, что это относится к Еве Россбах. Не нарушая врачебной тайны, могу сказать одно: завышенной потребности в признании у неё нет — скорее напротив. Нет, господин… Менкхофф? Я убеждён, что меня связал кто-то другой. И потом — каким бы способом это ни было сделано — запер Еву Россбах в гроб. Возможно, он разыгрывает её, демонстрирует ей, что именно с ней собирается сделать. Хочет, чтобы она умерла от страха.

— Или начала сомневаться в собственном рассудке, — впервые подала голос Райтхёфер.

Ляйенберг обратил к ней взгляд и медленно кивнул.

— Да. Это тоже возможно. В любом случае она переживает ужасный страх — в этом я уверен.

— Следов взлома обнаружено не было, — произнёс Менкхофф, чуть выдержав паузу. — Как, по-вашему, преступник мог проникнуть в дом?

Менкхофф заметил, как на долю секунды сузились глаза психиатра.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я ничего не хочу этим сказать, — ответил Менкхофф ровно. — Я хочу узнать, есть ли у вас теория: как некто способен без малейших следов проникнуть в запертый дом, похитить хозяйку, запереть её в гроб, а потом — возможно, спустя несколько часов — вернуть обратно и бесследно исчезнуть?

Несколько мгновений они смотрели друг на друга — молча, изучающе, точно два игрока за шахматной доской, каждый из которых пытается просчитать замысел противника.

Наконец Ляйенберг заговорил:

— Да, у меня есть теория. У фрау Россбах есть домработница — Хильдегард, если я ничего не путаю. У этой женщины имеется ключ от дома.

— Вот как. Об этом я пока не знал.

— А вы спрашивали фрау Россбах об этом? — В голосе Ляйенберга мелькнул едва различимый саркастический оттенок.

Менкхофф уловил его безошибочно и с усилием сдержался. — Значит, ваша теория состоит в том, что домработница фрау Россбах прошлой ночью прокралась в дом, сначала усыпила и связала вас, а потом фрау Россбах…

— Я с удовольствием изложу вам свою теорию, — спокойно перебил его Ляйенберг, — если вы позволите мне договорить.

Менкхофф откинулся на спинку кресла. — Слушаю.

— Фрау Россбах рассказывала мне, что у этой Хильдегард есть ещё одно место работы: несколько раз в неделю она убирается в доме управляющего предприятием «Россбах Машиностроение». Кажется, его зовут Вибкинг — или что-то в этом роде. Не исключено, что кто-то там имел доступ к ключу и попросту снял с него дубликат.

Вот оно. Мысли Менкхоффа сорвались в галоп. Одно имя вспыхнуло в голове мгновенно, само собой — и короткий боковой взгляд на Райтхёфер подтвердил: она подумала о том же.

— Вы знаете, как нам найти эту домработницу?

— Знаю лишь, что у неё квартира в Роденкирхене. Сейчас она гостит у сестры в Трире.

Менкхофф кивнул. Трир — не ближний свет, но это решаемо.

— Хорошо. Тогда расскажите ещё раз — подробно — что именно произошло прошлой ночью и что вы успели заметить.

Ляйенберг слегка поднял брови.

— Ещё раз то же самое?

— Да, господин доктор Ляйенберг. Возможно, в первый раз вы что-то упустили.

Менкхофф скользнул взглядом в сторону Райтхёфер — та уже раскрыла блокнот, держа ручку наготове, — и снова повернулся к психиатру.

— Итак…

ГЛАВА 35.

Бритта кипела от ярости. Она шла через холл Главного вокзала в сторону Кёльнского собора, сквозь зубы бормоча проклятия. Она то и дело нервно оглядывалась по сторонам. Взгляд её лихорадочно просеивал людское море. Толпы прохожих, нагруженные чемоданами, сумками и пакетами, неслись навстречу друг другу, уворачиваясь в самое последнее мгновение. Они замирали у витрин или в суете расхватывали покупки, прежде чем окончательно сорваться к своим платформам.

Бритту терзал липкий страх слежки. Если за ней действительно шли, она точно знала, чьих рук это дело. Поравнявшись с книжным магазином, где в тесноте толкалась целая орава покупателей, она резко свернула и затесалась в толпу. Вынырнув с другой стороны широкой витрины, она, уже не колеблясь, зашагала к выходу на Соборную площадь.

Снаружи Бритта плотнее запахнула пальто и подняла воротник. Снова моросил дождь. Эта мерзкая погода действовала ей на нервы.

Направляясь к ступеням, ведущим на площадь перед собором, она вдруг задалась вопросом: а куда, собственно, она идет? И тут же поняла — ей плевать. Главное — двигаться. Главное — чтобы никто не дышал в затылок. Она поднималась по лестнице, глядя на громаду собора, который в очередной раз был наполовину скрыт строительными лесами.

«Когда-нибудь эта развалюха всё равно рухнет», — мрачно подумала она. Губы тронула язвительная усмешка при мысли о том, как завыли бы кёльнцы, превратись их ненаглядный собор в груду мусора.

В голове внезапно застрял мотив местной песенки группы Bläck Fööss: «Оставим собор в Кёльне».

«Что за идиотская чушь», — одернула она себя, заставляя мозг вернуться к реальным проблемам. Этот ублюдок испоганил абсолютно всё. Скорее всего, времени осталось в обрез — скоро он дойдет до той черты, когда сможет открыть свое истинное лицо. И тогда для неё всё будет кончено.

— Тупой мудак, — в сердцах вырвалось у нее.

Она вздрогнула, когда прямо над ухом раздался мужской голос: — Надеюсь, это ты не обо мне.

Бритта как вкопанная замерла на месте. Мужчина, отпустивший эту реплику, расплылся в широкой улыбке. Он был огромен — на вид никак не меньше метра девяноста. Темно-каштановые, слегка вьющиеся волосы падали на широкие плечи, создавая резкий контраст с пронзительно-чистыми голубыми глазами.

На нем была потертая черная кожанка, а поверх нее — байкерская жилетка с бесчисленным множеством нашивок на груди. Его возраст она определить не смогла.

— Привет. А ведь мы знакомы, — произнес он, не переставая скалиться.

Бритта еще раз смерила его оценивающим взглядом с ног до головы и огрызнулась: — Ничего потупее для подката не придумал, а?

— Нет, серьезно, я точно знаю, что мы встречались. У меня феноменальная память на лица, и твое лицо я знаю наверняка. Вот только… что-то в тебе изменилось.

— Рассказывай сказки кому-нибудь другому.

Она ускорила шаг, но здоровяк и не думал отставать.

— Эй, я Даггер, — сказал он, пристраиваясь рядом. — Неужели имя ни о чем не говорит? Твое я, к сожалению, запамятовал, но ты выглядишь как… Таня.

— Ой, да отвали ты, — бросила она, напряженно уставившись в противоположную сторону.

— Ладно, вижу, что не Таня. Жаль, что память на имена у меня работает не так безупречно, как на лица. Может, Мануэла?

Тем временем они дошли до середины Соборной площади. Бритта поняла, что так просто от этого типа не отвязаться, и резко затормозила.