Ева вспомнила о докторе Ляйенберге.

Психиатр уверял накануне, что оставит дверь своей комнаты открытой. Как же кому-то удалось вынести её из дома, не потревожив его? Может, он случайно всё-таки закрыл дверь? Или спал так крепко, что ничего не услышал?

Она спустила ноги с кровати — колени отозвались тупой, ноющей болью. Накинула халат, вышла в коридор и замерла, прислушиваясь. Тишина стояла абсолютная, почти осязаемая. Она нащупала выключатель — и только тогда заметила, что рука адски болит.

Взглянула на ладони.

И едва не вскрикнула.

Кожа во многих местах была содрана, на запястьях — багровые полосы, словно прожжённые верёвкой.

От верёвки, которой меня связывали.

Гроб не был сном. Теперь она знала это совершенно точно.

Босиком Ева прошла по коридору в прихожую. Ещё не дойдя до гостевой комнаты, увидела: дверь закрыта.

Значит, всё-таки, — подумала она с тяжёлым, усталым разочарованием. Ведь накануне вечером психиатр несколько раз уверял, что оставит её открытой — чтобы услышать, если ей что-то понадобится.

Она осторожно постучала. Тишина. Постучала снова — решительнее, настойчивее. Снова ничего.

Ева собралась с духом, нажала на ручку и медленно толкнула дверь.

Её встретил запах — странный, приторно-сладковатый, почти химический.

Сделав шаг в комнату, она остановилась.

Доктор Ляйенберг лежал на кровати лицом вниз. Руки заведены за спину и связаны. Ноги согнуты в коленях — так, что связанные ступни торчат вверх. Верёвка соединяла лодыжки и запястья, уходила выше и заканчивалась петлёй вокруг его шеи: стоило пошевелиться — и она затягивалась. Рот и глаза заклеены широким скотчем.

— О Боже, — вырвалось у Евы.

Она быстро подошла к нему. Ляйенберг шевельнулся — значит, в сознании. Дрожащими пальцами она сначала отклеила скотч с глаз, потом рывком сорвала с губ. Он со стоном выдохнул — протяжно, с надрывом — и, часто моргая, посмотрел на неё покрасневшими, слезящимися глазами.

— Спасибо, — выдавил он хрипло. — Я уже почти задыхался. Этот тип, видимо, застал меня во сне… Усыпил эфиром — отсюда и запах. Когда я очнулся, уже лежал вот так. Не знаю, сколько это длилось… — Он помолчал, переводя дыхание. — С вами всё в порядке?

— Расскажу, — ответила Ева. — Сначала освобожу вас.

Взявшись за узлы на запястьях, она удивилась — они поддавались неожиданно легко. То же самое с ногами.

— Узлы не очень тугие, — произнесла она вслух, скорее себе, чем ему.

— Им и не нужно было быть тугими, — ответил Ляйенберг. Он медленно сел на краю кровати и сам снял с шеи последнюю петлю. — Они были завязаны так, чтобы затягиваться при каждом движении. Особенно на шее. — Он поднял на неё взгляд. — Но с вами действительно всё в порядке?

Ева покачала головой и опустилась рядом с ним на кровать.

И рассказала, что произошло с ней этой ночью.

ГЛАВА 32.

Звонок застал Менкхоффа на полпути к управлению.

— Доброе утро, Бернд. Только что звонил некий доктор Ляйенберг. Сказал, что находится в доме Евы Россбах, и этой ночью там произошло нападение.

— Что? У Россбах? Кто-нибудь ранен?

— Судя по всему, ничего серьёзного. Но он говорит, что его усыпили во сне и связали. Я уже отправил патрульную машину.

— А что с фрау Россбах?

— Этот Ляйенберг говорит, что её куда-то увезли, но теперь она снова дома.

— Как это — увезли, а теперь снова дома? — Менкхофф почти почувствовал, как что-то холодное сжимается у него в затылке. — Что за чёртова ерунда? Ютта уже в офисе?

— Да, только что пришла.

— Буду через три минуты. Пусть выйдет ко входу.

Он бросил телефон на сиденье и выругался — коротко, вполголоса, но вслух. Потом поймал себя на этом и усмехнулся. Впервые за долгое время. И — что удивительно — совершенно не стыдно.

Педаль газа пошла вниз.

Чуть больше получаса спустя они свернули на подъездную дорожку к вилле Россбах. Патрульная машина уже стояла там, перегородив въезд, и Менкхофф припарковался прямо на улице.

Ева Россбах открыла дверь прежде, чем они успели позвонить. На ней был мягкий домашний костюм, лицо — землисто-бледное, под глазами — синева усталости. Она молча посторонилась, пропуская их внутрь.

В прихожей навстречу шагнули двое патрульных в форме — Менкхофф их не знал.

— Доброе утро, — произнёс старший, обер-комиссар. — Существенных травм нет, следов кражи или вандализма тоже. Оба держались закрыто, говорить хотели только с вами. Отчёт пришлю в ближайшее время.

Менкхофф кивнул. Патрульные попрощались и вышли.

Ева Россбах провела их в гостиную. При их появлении мужчина, сидевший на диване, немедленно поднялся и протянул руку.

— Доброе утро. Буркхард Ляйенберг — это я вам звонил.

— Позвольте сразу спросить, — начал Менкхофф, опускаясь в кресло напротив, пока Райтхёфер устраивалась рядом, — в каких вы отношениях с фрау Россбах и почему провели здесь эту ночь?

Ляйенберг кивнул — спокойно, без тени смущения.

— Фрау Россбах — моя пациентка. Вчера вечером ей было плохо, и по её просьбе я остался в гостевой комнате.

Менкхофф приподнял брови и перевёл взгляд на Еву Россбах, которая теперь сидела рядом с Ляйенбергом, плотно сжав колени.

— У вас проблемы со здоровьем?

— Я психиатр, — пояснил Ляйенберг, поскольку она медлила с ответом.

Психиатр. Менкхофф почувствовал знакомое тупое давление где-то под рёбрами. Только этого не хватало.

— Я заехал к фрау Россбах вчера вечером, чтобы проверить, как она держится после всей этой страшной истории с её сестрой.

— Сводной сестрой, — негромко поправил Менкхофф, не отрывая взгляда от Евы.

— Да, сводной. У неё были… приступы страха. Она попросила меня остаться.

— Понятно. И что же всё-таки произошло этой ночью?

Ева Россбах посмотрела на Ляйенберга так, как смотрит ребёнок на отца — когда взрослому предстоит объяснить чужим людям, почему дочка натворила глупостей.

Ляйенберг бросил на неё короткий ободряющий взгляд и повернулся к Менкхоффу.

— У фрау Россбах уже несколько ночей повторяется один и тот же кошмар. Но прошлой ночью выяснилось, что никакой это не кошмар. То, что с ней происходит, — реально.

Он сделал паузу — выверенную, как у человека, привыкшего к тому, что слова должны укладываться, — и снова посмотрел на пациентку.

— И что именно с ней происходит? — Нетерпение в голосе Менкхоффа теперь уже не скрывалось. — И как это связано с тем, что её прошлой ночью похитили из собственного дома?

Ляйенберг чуть отвёл взгляд.

— Ева, пожалуй, лучше расскажите сами.

Когда она не двинулась с места, он наклонился вперёд — так, чтобы поймать её взгляд — и тихо добавил:

— Не бойтесь.

Наконец Ева Россбах заговорила. Голос поначалу был сух и ломок, как старая бумага, но постепенно обрёл что-то похожее на твёрдость.

Она рассказала о первом якобы сне — в ту ночь, что предшествовала обнаружению тела сводной сестры. О синяках и ссадинах после пробуждения — и о мучительной неуверенности: было ли это явью или только привиделось. О надписи на газете. О том, как вскоре снова очнулась в гробу. О послании, обнаруженном на зеркале в спальне. И наконец — о прошлой ночи, когда она поняла окончательно: она не спит, и это уже третий раз.

Ни Менкхофф, ни Райтхёфер не перебили её ни разу.

Когда Ева Россбах умолкла и сложила руки на коленях, в гостиной на секунду повисла тишина. Потом Менкхофф спросил:

— А ту надпись на дверце шкафа — вы вчера вечером её стёрли?

— Да, я… — Она сглотнула. — Я просто не могла на это смотреть. Вы не понимаете.

— Могли хотя бы сфотографировать. Это было бы доказательством.

— Вы забываете об экстремальной психической нагрузке, в которой находилась фрау Россбах, — сухо вставил Ляйенберг.

— Хм. — Менкхофф ощутил лёгкий укол раздражения — ту особую разновидность, которую вызывала у него психотерапевтическая лексика. — А газета у вас сохранилась? Это было бы даже важнее.

Ева Россбах на секунду задумалась, потом кивнула.

— Наверное, да. Я всегда складываю газеты в корзину перед тем, как отнести в контейнер. Подождите, сейчас посмотрю.

— Если найдёте — возьмите аккуратно. И не касайтесь места с надписью: там могут остаться следы.

Она кивнула и вышла.

Менкхофф повернулся к психиатру.

— Значит, вы как врач фрау Россбах убеждены, что её переживания — не сны? Я правильно понял?

— После прошлой ночи — убеждён. В доме кто-то был. Меня усыпили эфиром. Потом…

— Откуда вы знаете, что именно эфиром, если вы спали? — перебила Райтхёфер.

— Я знаю этот запах. Когда я пришёл в себя, он всё ещё отчётливо стоял в комнате. — Ляйенберг чуть подался вперёд. — Меня усыпили и связали так, чтобы я не мог вмешаться, когда её уносили. Утром она вернулась домой, проснулась и нашла меня. Освободила. Я предполагаю, что её тоже усыпили — прежде чем уложить в этот гроб.

Менкхофф откинулся на спинку кресла с шумом, который получился красноречивее любых слов, и медленно покачал головой.

— Простите, но это… безусловно самая странная история, которую я когда-либо слышал.

Он полез во внутренний карман пальто, вытащил телефон и набрал нужный номер по памяти. Когда на том конце ответили — продиктовал адрес и запросил криминалистов.

— И пришлите двух коллег в помощь. Лучше всего Ридель. Спасибо.

Убирая телефон обратно в карман, он краем глаза заметил, что Ева Россбах уже возвращается — с газетой в вытянутой руке, держа её за верхний уголок, словно нечто хрупкое и опасное одновременно.

Она положила газету перед ним так, чтобы надпись была хорошо видна.

— «Проснись наконец». — Менкхофф прочитал вслух, потом поднял взгляд. — Это вам что-нибудь говорит? Есть представление, от чего именно вам следует проснуться?

Она покачала головой.

Менкхофф взял газету, аккуратно вытащил внутренние страницы. Титульную — с надписью — отложил в сторону, чтобы Райтхёфер могла рассмотреть. Внутреннюю часть протянул Еве Россбах.

— Не могли бы вы написать ту же фразу несколько раз подряд на этой странице? Судя по виду, использовался фломастер. Найдётся такой в доме?

— Думаю, да. Только чёрный.

— Вполне подойдёт.

Она поднялась, но на мгновение задержалась.

— Я уже пробовала вчера вечером. В спальне, прямо под надписью на зеркале. — Голос её был совершенно ровным. — Это не мой почерк.

Она говорит об этом как о погоде, — подумал Менкхофф, и это его удивило больше, чем сами слова.

— Подождите, — вмешалась Райтхёфер. — То есть вы допускали, что сами написали это на зеркале? Но тогда почему вы этого не помните?

Ева Россбах снова взглянула на Ляйенберга — Менкхоффу почудился в этом безмолвный вопрос. Но психиатр лишь спокойно смотрел на неё, не торопясь прийти на помощь. Она пожала плечами.

— Не знаю. Вы, наверное, даже не представляете, что может прийти в голову в такой ситуации. Я очень боялась…

— Да, что вы боялись — я прекрасно понимаю, — произнёс Менкхофф ровно.

— Тогда… пойду поищу фломастер.

Она вернулась быстро. Снова опустилась на диван, сняла колпачок и, подвинув к себе страницу, вывела «Проснись наконец» — примерно того же размера, что и оригинальная надпись. Протянула газету Менкхоффу, но тот покачал головой.

— Пожалуйста, ещё несколько раз.

Без комментариев она положила страницу перед собой и написала те же слова ещё трижды — методично, без нажима.

Менкхофф совместил части так, чтобы сравнить почерки. Разница была видна с первого взгляда: оригинальная надпись и образцы Евы Россбах не имели ничего общего. Впрочем, для окончательного вывода нужен был эксперт.

— Спасибо, — коротко сказал он, вложил титульный лист внутрь и передал всё Райтхёфер. Потом снова повернулся к Еве. — Скажите, у вас раньше бывало что-нибудь похожее?

— Н-нет.

— Можете описать гроб?

Она в очередной раз посмотрела на Ляйенберга — этот жест уже начинал раздражать Менкхоффа своей регулярностью. Что именно между ними?

— Я ничего не видела, — произнесла она наконец. Голос стал тише. — Только ощущала. Я была в панике. Думала, что на этот раз уже не выберусь. — Она несколько раз сглотнула. — Что умру там.

Пауза.

— Глаза и рот были заклеены. Руки — связаны.

— Что? — Менкхофф чуть подался вперёд. — Об этом вы не говорили.

Она растерянно посмотрела на него.

— Нет? Простите, я… я запуталась. Это было только прошлой ночью. В предыдущие два раза меня не связывали и не заклеивали.

— Как именно были связаны руки?

Пульс сделал шаг вперёд. Если она ответит то, что он уже предчувствовал, — это будет не случайность.

— Очень странно. Как-то свободно — я могла немного двигать ими в стороны, вверх… Но конец веревки уходил вниз, к ногам, так что дотянуться до него я не могла.

Менкхофф встретился взглядом с Райтхёфер — и по её лицу понял, что они думают об одном. Ева Россбах не могла знать, как именно были связаны руки у обеих жертв. Это не предавалось огласке. Им самим тоже об этом не говорили.

Значит, она действительно там была.

Но тогда — почему она жива? Что отличает её от Инге Глёкнер и Мирьям Вальтер? Менкхофф не видел логики, а когда он не видел логики, внутри него что-то начинало глухо тлеть.

— Вы уверены, что это был именно гроб?

— Да. По бокам и сверху — мягко, гладко. Обитый изнутри. И размер… подходил.

Ещё одно отличие, — отметил Менкхофф про себя. — Гроб у тех двух был другим.

— Хорошо, допустим. Есть ли у вас хоть какое-то объяснение, почему вас раз за разом туда помещают? И как это вообще возможно — вы засыпаете в своей постели, просыпаетесь тоже в ней, а в промежутке лежите в гробу? Следов взлома нет, значит, у преступника есть ключ. Или даже два разных человека с ключами — если тот, кто пишет вам эти послания, и тот, от кого вас предостерегают, — не одно лицо. Есть ещё какой-нибудь вход в дом, который мог оказаться незапертым?